— Ты не смей поминать Веру! — рявкнул он, брызнув слюной. — Не твоего ума дело, от чего она умерла! Я ее от каждой соринки берег, лучших профессоров на санитарных машинах привозил!
— Вы ее берегли так, что заперли в четырех стенах без единого глотка свежего воздуха, — мой голос прозвучал тихо, но каждое слово ударило, словно сухой щелчок кнута. — Вы заколотили окна, запретили проветривать комнаты и превратили дом в чумной склеп. Туберкулезные бугорки развиваются во тьме и сырости втрое быстрее, чем на морозе. Вы не спасли Веру Павловну своей осадой, Александр Аркадьевич. Вы просто ускорили ее конец. И теперь вы методично делаете то же самое с собственной дочерью.
Воздух в кабинете словно выкачали насосом.
Стрельцов застыл. Лицо его побелело так страшно, что стали видны синие прожилки на висках и темные шрамы у подбородка. Его кулаки уперлись в стол с такой силой, что дубовая доска застонала.
Ни один человек в мире — ни красный комиссар, ни царский фельдмаршал — не смел бросить ему в лицо эту страшную, запретную правду, которую он сам глушил коньяком по ночам.
Он смотрел на меня так, будто собирался переломить пополам прямо здесь, у края зеленого сукна. В его взгляде бушевала черная, фронтовая ярость, готовая выплеснуться в смертоносный удар.
Я не отвела глаз.
Взрослая женщина не боится мужского крика, когда знает, что защищает слабого. Я знала анатомию этого страха: он бесился не от злобы, а от невыносимой, жгучей вины, которую я только что вытащила наружу на свет божий.
— Лившиц написал предписание не ради забавы, — продолжила я ровным, чеканным тоном, не давая ему опомниться. — У Сонечки слабая легочная ткань. Если она проведет эту зиму в запертой детской у раскаленной печи, к марту начнется кавернозный процесс. И тогда вы не спасете ее никакими пайками и никакими академическими связями. Вы хотите потерять еще и дочь, генерал? Отвечайте.
Стрельцов тяжело, прерывисто дышал через нос.
Грудь его под зеленым сукном френча поднималась и опускалась, словно у загнанного зверя. Он медленно, с видимым физическим трудом разжал пальцы, опустился обратно в глубокое кожаное кресло и провел ладонью по лицу, стирая выступившую испарину.
В комнате повисла глухая, плотная тишина. Было слышно, как за двойными рамами завывает балтийский ветер, швыряя колючую ледяную крупу в стекло.
— Ты не знаешь петроградских улиц, — глухо, с хрипотцой проговорил он наконец, глядя куда-то мимо меня, в темный угол шкафа. — Ты ничего не понимаешь, институтка. Там банда на банде сидит. В Литейной части на прошлой неделе прямо средь бела дня патруль из засады вырезали. На Фонтанке матросы за пальто женщину под лед спустили. А если прознают, что это дочь военспеца Стрельцова? Ее на куски порвут контрреволюционеры, чтоб мне отомстить за Академию!
— Для этого у вас есть ординарец, — отрезала я. — Гулять мы будем не по трущобам Лиговки, а по набережной у Зимней канавки, где стоят караулы Петросовета. Полтора часа в светлое время суток, с двух до половины четвертого. Ребенок будет одет тепло, дышать через шарф.