— То, что есть на самом деле, — я не опустила книги, не отвела взгляда. — Сильный мужчина добивается женщины умом, уважением и заботой. А запирать двери на замок и прижимать к шкафу слабых умеет любая пьяная матросня в кабаках на Васильевском. Если вы хотите уподобиться этой матросне — берите меня силой. Вы сильнее, у вас наган в кармане. Но помните: в эту же секунду вы перестанете быть генералом. Вы станете обыкновенным насильником, о которого я даже руки марать не стану.
Стрельцов тяжело, хрипло задышал, раздувая ноздри.
Его правая рука судорожно дернулась к карману галифе, где лежал ключ, пальцы сжались в тяжелый пудовый кулак. На мгновение мне показалось, что он не сдержится — ударит, собьет с ног, разнесет в щепы этот проклятый книжный шкаф. Воздух между нами задрожал от плотности его ярости.
Но армейская выучка и дворянское воспитание, вбитые в него с кадетского корпуса, взяли верх над слепым животным инстинктом.
Он понял, что проиграл. Вчистую. Напасть сейчас значило окончательно подтвердить мои слова, расписаться в собственной низости и трусости. А вынести такое клеймо от женщины, которую он вожделел, генерал не мог.
Он медленно, судорожно опустил кулаки. Лицо его окаменело, превратившись в серую маску из застывшего чугуна.
— Ты змея, Полина, — процедил он сквозь сжатые зубы, и в его голосе прорезалась глухая, вибрирующая ненависть пополам с ядовитым восхищением. — Холодная, расчетливая смольнинская гадина. Ничего… Ты думаешь, что победила? Думаешь, уязвила генерала своими речами?
Он сделал еще один шаг назад, приблизившись к двери, и достал из кармана латунный ключ:
— Ты всё равно будешь моей. Слышишь меня? Не сегодня — так через месяц. Не мытьем — так катаньем. Ты из этого дома на волю не выйдешь. Я из тебя эту спесь по капле выдавлю, чего бы мне это ни стоило. Ты сама ко мне на коленях приползешь и ласки просить будешь, когда я кислород перекрою.
Ключ со скрежетом вошел в скважину, провернулся дважды. Дверь библиотеки распахнулась настежь, впустив в душную комнату прохладный воздух коридора.
— Иди гуляй, барышня, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Дыши воздухом. Пока я разрешаю.
Стрельцов вышел тяжелым, строевым шагом, не хлопнув дверью — он ушел с той давящей, зловещей тишиной, с какой уходят полки перед началом генерального наступления.
Я осталась стоять у книжного шкафа.
Книга сказок в моих руках была тяжелой, холодной. Я не бросилась к стулу, не стала переводить дыхание, не заплакала. Взрослая женщина не тратит нервы на то, что уже произошло. Опасность была купирована, диагноз подтвержден: Стрельцов перешел в стадию открытой, маниакальной фиксации. Он не отступится. Теперь каждый день в этом доме превращался в минное поле, где любая оплошность могла стать фатальной.
Я положила палец на корешок книги, проверила манжеты платья — пуговицы были целы, воротник не помят.
Настенные часы в гостиной гулко пробили без четверти два.
Через пятнадцать минут у подъезда должен был стоять ординарец Гришка с карабином. Ребенок ждал прогулки.