— Ну-ну. Служи пока, институтка, — он взял вилку, отправил в рот кусок сала и прожевал с медленным, хищным удовольствием. — До Нового года две недели осталось. Ходи пока в сером. Привыкай к мысли, что праздники в этом доме мы встретим совсем по-другому. Софья сервиз парадный готовит, из Смольного гости будут… Ты у меня во главе стола сядешь, Полина. Хочешь ты того или нет.
Я не ответила. Просто молча собрала пустые миски из-под супа и вышла в коридор, чувствуя, как его тяжелый, липкий взгляд прожигает мне спину до самых лопаток.
На кухне было тепло, ровно гудело пламя в топке. Я поставила тарелки в медный таз, достала кусок мыльного щелока и принялась смывать жир горячей водой.
Руки двигались механически, привычно, а в голове звучал другой голос — спокойный, чистый, пахнущий сосновой стружкой и честным металлом: «Я костьми лягу, но вас оттуда вытащу».
Глава 21. Змеиный глаз
Мы возвращались по Большой Пушкарской. Сонечка, натянув варежки по самые локти, увлеченно ловила ртом падающие снежинки, смешно запрокидывая голову в своей заячьей шапочке. Ее валенки глухо и мягко шлепали по свежему, еще не укатанному насту, оставляя за собой ровную цепочку мелких круглых следов.
Михаил шел рядом, чуть со стороны проезжей части, заслоняя нас с девочкой своим широким плечом от ветра и летящих из-под копыт извозчичьих лошадей комьев мерзлой грязи.
Сегодня его смена в депо закончилась раньше: на Варшавском узле встал маневровый паровоз, ждали запчастей из Москвы, и Ильин вызвался проводить нас до самого угла Каменноостровского.
Гришка плелся далеко позади, саженях в двадцати. Ординарец надвинул буденовку на самые брови, спрятал нос в воротник полушубка и лишь изредка поглядывал на нас сквозь белую метельную муть. Между ним и Михаилом установилось то молчаливое фронтовое перемирие, при котором лишних вопросов не задают: Гришка знал, что мастер не замышляет побега и не крутит мутных дел, а пачка хорошей табачной махорки, сунутая Ильиным ему в карман позавчера, окончательно усыпила служебное рвение солдата.
— Завтра мороз отпустит, — негромко сказал Михаил, придерживая картуз, чтобы порыв ветра не сорвал его с головы. — С залива пар потянет, оттепель будет на два дня. С крыш потечет, под ногами каша начнется. Вы девочке галоши получше привяжите, Полина Сергеевна, а то в луже оставит.
— Привяжу, Михаил Васильевич. Нам не привыкать.
Мы свернули в тихий безымянный переулок, выходивший прямо к чугунным кованым воротам нашего дома номер двадцать шесть.
Здесь, под защитой высокого брандмауэра доходного дома, было тихо. Снег падал отвесно, ровно, засыпая чугунные завитки ворот и припорошенные шапки вековых тополей во дворе. Настенные часы в булочной на углу только что отбили три пополудни — до положенного генералом срока у нас оставалось добрых двадцать минут.
Михаил остановился у замшелого гранитного столба, отделявшего тротуар от проезжей части. Расстегнул две верхние пуговицы своей парусиновой куртки, сунул руку во внутренний карман выцветшей офицерской гимнастерки и достал небольшой продолговатый предмет, бережно завернутый в кусок чистой холщовой ветоши.