Он вдруг повернулся ко мне всем корпусом, и его серо-стальные глаза обожгли меня такой пронзительной, открытой мужской надеждой, что у меня перехватило дыхание:
— Вы бы поехали в такой край, Полина? Без шелков, без театров, без генеральских пайков? В глушь, где только тайга да честный труд?
Сердце внутри стукнуло тяжело и ровно.
Взрослая женщина не кокетничает в такие минуты. Она не опускает глазки, не заламывает рук и не набивает цену. Я смотрела на этого человека — спокойного, надежного, пахнущего честным железом и морозным ветром — и понимала: вот оно. То самое, ради чего судьба выдернула меня из моего времени и бросила в этот ледяной петроградский ад.
Не золотая клетка генерала Стрельцова с его барским самодурством и ночными допросами. А этот сильный, опаленный войной офицер, рядом с которым не нужно было держать круговую оборону.
— Поехала бы, Михаил Васильевич, — ответила я прямо, глядя ему в глаза. — Для счастья человеку нужен не дворец. Человеку нужно, чтобы дома не стреляли. И чтобы рядом был тот, кто не предаст.
Ильин медленно выдохнул белое облако пара.
Его пальцы в брезентовой рукавице на мгновение коснулись моей руки — легко, бережно, с тем священным уважением, с каким прикасаются к величайшей святыне.
— Я не предам, Полина, — произнес он очень тихо, но каждое слово упало между нами как нерушимая клятва. — Никогда. Пока дышу. Вы только держитесь там, в этой генеральской берлоге. Я ведь вижу, как Стрельцов вокруг вас кольцо сжимает. Гришка намедни обмолвился, что хозяин в комендатуре какие-то бумаги выправляет. Если что почуете… если край наступит — только знак подайте. Я костьми лягу, но вас оттуда вытащу.
— Барышня! — раздался позади громкий покашливающий голос Гришки.
Ординарец бросил окурок в сугроб, застегнул ворот полушубка и выразительно постучал по циферблату своих часов:
— Пятнадцать двадцать! Пора к воротам, барышня, генерал сегодня рано со службы заявится.
Ильин отступил на полшага назад, вернув на лицо привычную маску сдержанного железнодорожного мастера:
— До завтра, Полина Сергеевна. Берегите Софью.
— До завтра, Михаил Васильевич.
Я взяла Сонечку за руку, и мы пошли обратно к Троицкому мосту.
А вечером того же дня в квартире на Каменноостровском всё снова встало на свои привычные, удушающие рельсы.
Стрельцов вернулся в половине шестого.
В прихожей он скинул шинель с каракулевым воротником, бросил перчатки на столик и шагнул в столовую, где я накрывала к ужину. На нем был парадный темно-зеленый френч с орденом Красного Знамени. Генерал был трезв, но в его глазах горела та самая тяжелая, торжествующая сытость, о которой утром предупреждала экономка.
Он сел во главе стола, пододвинул к себе тарелку с тушеной капустой и салом, но есть не спешил. Взгляд его темных, набрякших глаз тяжело скользнул по моему серому саржевому платью, задержался на белом чистом воротничке и поднялся к лицу.
— Не надела шелк, значит? — спросил он глухо, с кривой, снисходительной усмешкой в усах.
— Я на службе, Александр Аркадьевич, — ровно ответила я, ставя перед ним стакан с чаем.