— Я рад, что твой маршрут сложился именно так.
Мы молча прошли ещё с полкилометра по упругой тёмной полосе прибоя.
Я смотрела на тёмные волны и думала о том, как нас приучили относиться к историям любви. В книгах и кино настоящему чувству всегда нужен надрыв, драма или трагический финал — словно только через катастрофу можно доказать подлинность страсти. Счастливые концовки часто кажутся фальшивкой, сделанной из страха не разочаровать зрителя.
Почему же так? Неужели счастливый конец и обычная счастливая жизнь — это абсолютная выдумка?
Глядя на Вильяма, на его спокойную улыбку и морщинки у глаз, я поймала себя на мысли: наша собственная история сейчас тоже вполне могла бы сойти за красивый хэппи-энд — если бы не этот карантин, выдернутый из привычной жизни мир и тревожная неопределённость за пределами нашего укрытия. Впрочем, может быть, именно это и делает нашу историю настоящей.
— Как думаешь, почему она в последний момент решила всплыть? — спросила я, пока очередная волна шуршала пеной неподалёку.
Вильям слегка удивился:
— Разве она всплыла? Я думал, она утонула.
— Ну, Вильям! — я остановилась. — Ты серьёзно? Ты вообще смотрел фильм?
— Не уверен, — рассмеялся он, пожимая плечами. — Слушай, ну я смотрел его сто лет назад. Там всё было настолько мрачно: вода тёмная, пианино тяжёлое…
Он махнул рукой в сторону тёмных бурлящих волн:
— Как отсюда вообще можно всплыть? По-моему, она честно пошла ко дну, а у тебя просто… ну о-о-очень буйное воображение.
— Ничего не буйное! Она вынула ногу из сапога, вынырнула, научилась заново говорить и уехала в Нельсон!
— О, Нельсон! Кстати, мы с тобой ещё там не были. Надо будет махнуть.
— Опять на автодоме?
— Да нет, говорю же, я хочу его продать. Этим карантинам конца и края не видно… Я всё надеялся, что границы вот-вот откроют и я снова стану летать. Но пока ни работы, ни зарплаты, а жить на что-то надо. Ты же сама знаешь, мы уже потратили всё, что планировалось на свадьбу.
Глава 66
День начался с далёкого, настойчивого лая с азартной нотой, с какой собака отзывается только на что-то исключительное. Лай не умолкал, и Вильям, быстро одевшись, вышел во двор.
Из окна кухни было видно, как он открыл калитку и пошёл по пастбищу. Отара паслась врассыпную, но кое-где овцы сбились в небольшие группки. Вильям подошёл к одной из них, нагнулся, ненадолго застыл, затем распрямился и направился дальше. Собака послушно скользила следом, выдерживая дистанцию и замирая по каждому его жесту.
Вильям то возвращался к тем же овцам, то уходил в другую сторону, и я перестала за ним наблюдать.
Его долго не было, а когда на пороге наконец возникла его фигура — со следами сырой земли на сапогах и густым, терпким запахом мятой травы, — он коротко произнёс: — У нас пополнение. Хочешь посмотреть?
Мы вышли во двор. За время зимних дождей пастбище изрядно размякло, но теперь земля жадно впитывала солнце, и этим утром от травы поднимался лёгкий, едва заметный пар.
Похожие на заснеженные кочки, овцы рассредоточились по склону. Вильям молча кивнул в сторону, и я увидела, что возле некоторых из них уже копошилась новая жизнь.