Я присела на корточки рядом с ягнёнком — совсем крошечным, неуклюжим, с мягкими, ещё влажными завитушками.
— Какое же ты чудо, какая прелесть… — растроганно лепетала я.
Овца-мать тут же нервно заблеяла.
— Сколько их уже? — спросила я, продолжая умиляться этому тёплому, дышащему комочку.
— По-моему, это третий, — ответил Вильям. — И это только начало. Будут ещё.
Он цепким взглядом заприметил овцу у дальнего края загона и пошагал к ней. Я поспешила следом. Без лишних слов Вильям опустился на колени. Овца не справлялась: она тяжело, судорожно дышала, бессильно уткнувшись мордой в землю.
Несколькими уверенными, чёткими движениями он поправил застрявшую ножку, и на траву выскользнул ещё один тёмный, дымящийся на прохладном воздухе комочек.
— Знаешь, — протянула я, наблюдая, как он деловито вытирает травой ладони, выходя из загона, — когда я соберусь рожать, я, пожалуй, доверюсь тебе.
— Отличная идея, — невозмутимо отозвался Вильям, даже не обернувшись. — А пока пошли позавтракаем.
Я медленно обернулась, описывая взглядом весь горизонт. До чего же это было красиво — холмы вокруг словно вспыхнули и заиграли бриллиантовым светом за одну-единственную ночь. Трава налилась такой сочной силой, что становилось ясно: овцам с таким изобилием самим ни за что не справиться.
Весна вообще оказалась щедрой на подарки: куры вошли во вкус и заваливали нас яйцами, над верандой густо зацвели сиреневые кисти глицинии, а вдоль живой ограды молодые тонкие магнолии распустились тяжёлыми фарфоровыми чашами.
Чтобы эта весенняя рапсодия не звучала чересчур идеально, природа решила подмешать в неё фальшивые ноты. С наступлением темноты в сад наведывались поссумы. Эти наглые вредители совершенно потеряли страх: совершали набеги на фруктовые деревья, шуршали в кронах и устраивали шумные разборки прямо на крыше. Для трёхлетних магнолий эти налётчики были смертельно опасны: они за минуты сжирали бутоны, ломая хрупкие ветки под своей тяжестью.
Вильям тут же открыл на них сезон охоты: по вечерам он выходил в сад с винтовкой, и вскоре в этой неравной схватке несколько особей пали смертью храбрых.
В этой ночной охоте ощущалась дикая нестыковка. Мы выхаживали новорождённых ягнят, а других зверей безжалостно лишали жизни.
Вильям же не видел в этом ни малейшего противоречия.
— Вредители, — коротко и брезгливо отрезал он.
Но чем больше я об этом думала, тем отчётливее понимала: эта странная логика — кому право на жизнь, а кого под списание — пронизывала не только нашу ферму. Вся Новая Зеландия играла в ту же странную, жестокую игру. Власти с гордостью объявляли победу над вирусом: к этому времени на всю страну набралось не больше двадцати смертей. Эта статистика выглядела триумфально, но за ней стояло лёгкое помешательство.
Защищая эти заветные цифры, государство без долгих раздумий пускало под откос обычные человеческие жизни. Система действовала безжалостно, сведя на нет годы трудов малого бизнеса и тем самым поставив семьи на грань выживания.
Хотя малоимущим выплачивали какие-то компенсации, они не спасали положение — ведь никакие деньги не могли вернуть людям право быть рядом с близкими. Ладно бы далёкие материки — даже между Новой Зеландией и соседней Австралией пролёг непроницаемый заслон. Семьи оказались разорваны по разные стороны Тасманова моря без единого шанса увидеть друг друга.