Я никогда раньше её не видела. Наверняка в этой коже навечно застряли тысячи часов налёта, запах авиационного керосина, выгоревшего солнца и той свободной жизни, которую не упакуешь в трикотаж. Она выглядела так колоритно, словно была раритетным экспонатом из винтажных подборок в Пинтерест.
— Смотри, — бросил Вильям, надел на себя и повернулся боком, демонстрируя разодраный на локте рукав. — Зашьёшь?
Я замерла с кисточкой для туши в руке и изумлённо уставилась на него:
— Вильям, ты шутишь? Как я зашью плотную кожу за полчаса до выхода? Мне самой ещё собираться.
Увидев, что он разочарован, я смягчилась, взяла куртку, повертела её в руках и попыталась воззвать к его здравому смыслу:
— Посмотри сам. Тут нужна специальная игла, особая нить и время. Вообще это работа для обувной мастерской, но я попробую что-нибудь придумать завтра. Может быть, нам понадобится особый клей. А сейчас пора одеваться.
Не дожидаясь ответа, я вернулась к зеркалу, давая ему возможность остыть.
Через двадцать минут я вышла в гостиную в своём новом шифоновом платье, готовая к выходу на этот вечер профессиональной эвтаназии.
В центре комнаты стоял Вильям. Никакого синего костюма на нём не было. Он стоял в джинсах и этой старой лётной куртке, а её распоротый рукав был жёстко и отчаянно заклеен широким куском обычного прозрачного скотча.
Сцена выглядела иронично, горько и абсолютно гениально. Он наотрез отказался надевать маску «успешного отставника». Или что там у него было на уме в этот момент, я до конца не понимала.
Я знала: спорить было бесполезно. Хотя в голове мельком проскочила мысль: стоит сказать спасибо хотя бы за то, что он не натянул под эту куртку тот самый «медвежий» свитер.
— Мило, — сказала я.
Надевая свою мохнатую меховую безрукавку, я предложила пристроиться к нему с нужной стороны — пышный ворс песца мог хоть как-то прикрыть этот кустарный полиэтиленовый ремонт. Но Вильяма эта дрань совершенно не смущала. Возможно, он даже гордился ею — так военные гордятся ранами, полученными на поле боя.
В этом нелепом, заклеенном скотчем «фюзеляже» заключался весь его характер и молчаливый, демонстративный фак всей авиакомпании.
Я не стала ничего говорить. Лишь улыбнулась, обняла его и взяла под руку. На минутку мы застыли перед зеркалом в прихожей. Наш дикий, авангардный ансамбль из рваной кожи, потёртых джинсов, змеиного шифона и мохнатого меха выглядел не как стилистический крах, а как предельно продуманный манифест — и, бог ты мой, да мы просто шикарно смотрелись!
Мы определённо были готовы выходить.
Глава 45
Отель Cordis встречал нас ослепительным блеском хрустальных люстр, полированным мрамором и сдержанным шуршанием шёлка. Один из самых фешенебельных гостиничных комплексов Окленда в этот вечер принимал грандиозный банкет.
Всё это выглядело как экстравагантный пир во время чумы. Пока за стенами рушилась авиационная индустрия и ломались карьеры, столы бального зала ломились от роскоши. Пирамиды из свежайших зеленогубых мидий, оклендские устрицы, лобстеры и десяток других деликатесов, реки новозеландского вина и дорогое импортное шампанское. Авиакомпания устроила своим пилотам и экипажам невероятно красивые, дорогие «похороны».