В зале бурлил калейдоскоп лиц, связанных коллективным, неофициальным пактом о демонстративном оптимизме. Внешне все отчаянно пытались храбриться, но каждый член авиационного братства переживал эту катастрофу по-своему.
Седеющие, статные капитаны держались с подчёркнутым достоинством, нейтрализуя обиду и досаду солидными порциями виски. Молодые вторые пилоты выглядели растерянными — у них из-под ног с треском выбили планы на годы вперёд. Старшие бортпроводники, первыми попавшие под нож сокращений, всё ещё держали марку: улыбались безупречными улыбками, за которыми, если присмотреться, угадывался застывший панический ужас.
Молоденькие стюардессы шумными стайками сбивались у мраморных колонн и фотозон. Ловко вылавливая айфонами хрустальные блики люстр и принимая изощрённо выгнутые позы, девчонки записывали бесконечные «бумеранги» со звенящими бокалами просекко.
На этом фоне слегка виновато мелькали начальники отделов — люди в безупречно сидящих пиджаках. Они выцеживали протокольные тосты о «временных трудностях» и «непременно светлом будущем», а подходя ближе — старательно избегали зрительного контакта со скотчем на рукаве Вильяма.
Вопреки моим опасениям, он ни капли не смущался своей старой куртки с кустарной аппликацией и держался с естественной гордостью человека, которому ничего и никому не нужно доказывать.
— Вилл, дружище, как ты сохранил этот раритет? У меня ведь тоже где-то такая валяется, надо бы поискать, — с такими словами к нам то и дело подходили другие лётчики.
К середине вечера я уже сбилась со счёта, со сколькими людьми мы успели чокнуться и обменяться соболезнованиями. Мы переходили от одной компании к другой, и Вилл представлял меня без лишних слов, но как-то так весомо, что это моментально разжигало любопытство. В ответ я ловила на себе цепкие, сканирующие взгляды стюардесс. Они явно прикидывали в уме, что это за незнакомка нарисовалась рядом с их «Милым Вильямом» именно сейчас, когда весь привычный мир летит к чертям.
Это самое прозвище — «Милый Вильям» — ожидаемо кольнуло эгоистичной ревностью. Понятно же, что «милыми» за один только выглаженный китель не называют: за этим явно тянулся шлейф служебных историй и общих секретиков. Но стоило оглядеться, как меня тут же отпустило. Залы Cordis буквально ломились от красивых, статных мужчин — в этой индустрии их вообще подавляющее большинство. Так что простая мысль о том, что на Вильяме свет клином не сошёлся, принесла мне быстрое — хотя, возможно, и временное — успокоение.
— Вильям, добрый вечер… Моё почтение, леди, — к нам подошёл один из топ-менеджеров компании, держа в руке полупустой бокал с виски. Он окинул быстрым взглядом заклеенный скотчем рукав куртки Вильяма, и на секунду в его глазах мелькнуло понимание. — Кажется, у тебя свой особый дресс-код на этот вечер?
— Это мой настоящий костюм, — без тени оправдания спокойно ответил Вильям. — Остальное — просто форма.
— Это его «другой костюм», — вставила я с ухмылкой, — как у Тома Сойера. — и взяла с подноса проходящего официанта очередной бокал с просекко.