Следующие две недели прошли под знаком осторожного оптимизма. Вильям совершил несколько успешных рейсов и каждый раз благополучно возвращался домой. Появилось сладкое чувство, будто жизнь наконец-то разворачивается в привычное русло, а наш дом снова становится не убежищем, а просто загородным жильём с хорошим видом.
Иллюзия продержалась до шестнадцатого июня.
Новость обрушилась на страну со скоростью падающего метеорита: в Окленде зарегистрированы два новых случая заражения. Две женщины, прилетевшие из Великобритании, получили разрешение покинуть карантинный отель по семейным обстоятельствам — без обязательного тестирования.
Это был эффект разорвавшейся бомбы. Безупречная, хвалёная новозеландская защита, которой так гордилось правительство и ради которой вся страна полтора месяца добровольно сидела в домашнем аресте, развалилась из-за человеческой халатности.
Эмоциональные качели изматывали: едва спадали старые ограничения, как над головой снова заносился дамоклов меч нового локдауна. Неопределённость и постоянная угроза мгновенного отката назад ужасно изнуряли. Невозможно было планировать ни карьеру Вильяма, ни приезд моей дочери, ни хоть какое-то обозримое будущее.
Вечером шестнадцатого июня Вильям долго стоял у окна, молча вглядываясь в перечеркнутый новыми отменами график полётов.
Наконец он достал телефон и набрал своего старшего коллегу — человека, который ещё в самом начале паники совершил радикальный побег из Окленда на Южный остров, затерявшись где-то в глубокой провинции.
Динамик отозвался бодрым, раскатистым хохотом. Пока Вильям пересчитывал отменённые рейсы и пытался удержать в руках ускользающую профессию, Том окончательно завязал с тоской по небесам и вовсю осваивал альтернативную реальность.
— Какая пандемия, Вилли? — грохотал он, перекрывая шум бензопилы. — У меня тут заливка фундамента, свежий воздух и утренний клёв. А ваш ковид — это городская выдумка для тех, кому в Окленде совсем нечем заняться!
Слушая его, я понимала, что он живёт в абсолютно другой Новой Зеландии. Пока Окленд принимал на себя главный карантинный удар, провинция продолжала жить своей неторопливой жизнью. Среди бескрайних холмов Южного острова санитарные нормы вызывали у людей лишь усмешку. Двухметровая дистанция здесь и без всякой короны казалась бы дикой теснотой: расстояние до ближайшего соседа традиционно измерялось километрами пастбищ и морскими заливами.
— Здесь, на Южном острове если ты подошёл к человеку ближе чем на километр, ты уже вторгаешься в его личную жизнь! — продолжал Том. — А два метра… Чёрт, да два метра — это максимальная дистанция, на которую фермер подпускает овцу, чтобы она раньше времени не догадалась о его намерениях.
Из динамика снова вырвался хохот.
— Эй, полегче, ты на громкой! Тут вообще-то дама, — засмеялся Вильям, подмигнув мне.
Но бывший лётчик уже набрал высоту и рассуждал с нещадной откровенностью.
— Знаешь, я недавно понял: тридцать лет моих полётов были просто бегством от собственной незрелости. Небо, красивая форма, транзитные отели — мы просто притворялись, что заняты чем-то важным, лишь бы не пускать корни. Я даже осознаю, — добавил он с самоуверенностью человека, только что прошедшего интенсив по психоанализу в интернете, — что весь мой кайф от мешков с цементом и рыболовных крючков — ровно та же защита, попытка красиво оправдать дезертирство. Ну и ладно, меня это не пугает. Страсть-то выгорела. Я хочу врасти в эту чёртову землю, доделать крышу и больше никогда — слышишь, Вилли, никогда в жизни — не вытаскивать ремень на грёбаном досмотре в аэропорту!