Я сидела в той же одежде, в которой три дня назад выбегала из дома — изрядно помятой, пропитанной запахами самолётов, дорожной суматохи и отголосками пережитого страха. Желудок уже даже не просил еды — дикая усталость напрочь заглушила голод, сменив его глухой, ноющей пустотой во всём теле.
Из-за плотных заторов мы долго ползли по шоссе, но стоило наконец свернуть с перегруженной трассы, как машина заметно прибавила скорость.
За окном тянулись тёмные, размытые силуэты холмов и пастбищных ограждений. В приоткрытое стекло ворвался тёплый воздух, пропитанный запахом выгоревшей на солнце травы. Будь у меня силы, я бы точно удивилась этому знойному аромату, совершенно нетипичному для здешних вечнозелёных мест. Но сейчас усталость вытеснила любые мысли.
Машина катилась неслышно, Вильям молчал, и я уже почти провалилась в сон, когда мы свернули на подъездную аллею. В одно мгновение тишина вдруг взорвалась ритмичным битом и гомоном голосов.
Вильям заглушил мотор, и музыка зазвучала ещё громче. Мы вышли и, не сговариваясь, направились мимо главного входа за дом, где в полумраке угадывалась скамейка, на которую я, вопреки всякой логике, будто весь этот долгий путь преодолела стоя, наконец-то с облегчением опустилась.
— Я сейчас, — как будто спохватившись, сказал он, коснулся моего плеча и удалился.
Вернувшись, он протянул мне пластиковую бутылку с ледяной водой:
— Держи. Реанимация.
Я обхватила её ладонями, и этот холод немного привёл меня в чувство.
Мы долго молчали, глядя на огромные, чужие для меня звёзды Южного полушария.
— По какому поводу вечеринка? — вдруг невпопад спросила я.
— Страна празднует День Окленда, — как-то глухо и без малейшего восторга ответил Вильям.
Настроение у него, судя по всему, было далеко не праздничным.
— Ах да, — отозвалась я, замолчала и снова уставилась на прекрасное и равнодушное к моему изнеможению небо над Аотеароа.
Здесь, на краю земли, оно казалось невероятно близким, густым и ослепительно ярким, сплошь усыпанным крупными живыми кристаллами. Стоило чуть сильнее запрокинуть голову, как возникало пугающее, головокружительное ощущение, будто ты теряешь опору и на огромной скорости летишь сквозь это беспредельное мерцающее пространство.
Сон наваливался бетонной плитой; мне было уже всё равно, насколько громко гремит за стеной музыка — в тот миг я готова была уснуть прямо здесь, на этих прохладных досках.
— Пойдём, — вдруг решительно сказал Вильям.
По пути он подхватил мой чемодан, и мы вошли.
В доме пахло приторным фруктовым паром от вейпов и остывшей пиццей. Я невольно поморщилась. На наше появление никто не обратил внимания. Гостей внутри оказалось совсем немного, и оставалось загадкой, как эта скромная компания умудряется генерировать столько шума.
Вильям вёл меня к спальне, его спина была напряжена, как струна. Он резко толкнул дверь и пропустил меня вперёд.
На кровати, поверх покрывала, сидела молодая пара. Они целовались, не обращая на нас никакого внимания, полностью растворившись друг в друге.
Вильям не проронил ни звука, но я видела, как на дверной ручке побелели его пальцы. Я физически ощутила исходящую от него волну ледяной ярости. Его взгляд бешено заметался в поисках сына, чей праздник так бесцеремонно перешёл все границы.