— Подожди, — до меня вдруг дошёл смысл светящихся цифр на экране. — Десятое число уже завтра… когда мы идём, одиннадцатого? Откуда ты знал, что мы вернёмся к этим датам? — удивлённо спросила я.
Вильям мягко усмехнулся, чуть крепче прижав меня к себе:
— Наверное, я просто решил не оставлять мирозданию запасных планов.
— Ну серьёзно?..
— Когда я бронировал билеты, я вообще не знал о круизе, — спокойно произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Я просто знал, что всё будет именно так.
Я не услышала в его голосе и капли сомнения. Эта его абсолютная уверенность вызывала у меня восторг и настороженность одновременно. В моей голове не укладывалось, как в нём уживаются две крайности. Пилот по природе своей обязан быть прагматиком, доверяющим только инструкциям и регламенту. В авиации нет места знамениям. Но Вильям словно жил по своим особым законам, в которых фатализм и вера весили больше любых предписаний. Он умудрялся отдавать управление в руки Провидения с той же невозмутимостью, с какой включал автопилот.
Глава 31
Одиннадцатого марта утром я всё ещё не могла поверить, что пол под ногами больше не качается, а за окном — суша.
Вильям сразу после завтрака вместе с сыном ушёл в ангар. Полдня оттуда доносился шум, периодический гул заводимого мотора и спокойный, скупой переклик их голосов. Звуки их работы легко раскатывались по открытому пространству, уходили эхом в зелёные складки холмов и возвращались назад — чистые, резкие, не глушимые ни единым соседским забором. Где-то на дальнем склоне откликалась отара овец, а на крыльце, лишь изредка подрагивая ухом на металлический стук из мастерской, дремал пёс.
Я занялась уборкой. Простые, механические действия удивительно успокаивали. Я распахнула окна, впуская свежий, согретый солнцем воздух, и лёгкий мартовский сквозняк быстро прогнал застоявшуюся спёртость комнат.
Загружая стиральную машину, я доставала вещь за вещью из багажа, и каждая из них отзывалась в пальцах вспышкой воспоминаний.
Вот плотный свитер, всё ещё сохранивший едва уловимый запах морской соли — в нём я стояла на палубе, когда крен судна казался критическим, а пальцы впивались в холодный поручень. Вот лёгкая футболка, в которой я танцевала в клубе под глухой гул двигателей, когда мы ещё пылали иллюзией, что круиз идёт по плану.
На самом дне сумки пальцы наткнулись на нежную гладь шёлкового платья. Я подняла его к свету: любимая ткань изрядно поизносилась, с затянутыми нитями у подола и потускневшим блеском. Оно полностью отслужило своё, став молчаливым свидетелем всех наших страхов и надежд. Я не задумываясь завязала его в узел и отправила прямо в мусорное ведро.
Мужчины вернулись в дом, и пришло время собираться в город — навстречу вечеру, который ещё недавно казался совершенно невозможным.
Пока я приводила себя в порядок перед зеркалом, на экране телефона вспыхнуло сообщение от Мэри. Выйти на звонок она не могла, и мы переписывались короткими строчками.
Им с Питером не повезло: прямо на терминале медицинская служба заблокировала их отъезд в Веллингтон — у Питера поднялась температура, и их тут же направили в один из карантинных отелей Окленда. Мэри была в отчаянии: она даже не знала, придётся ли им самим платить за это принудительное заточение.