Борис Моисеев, "На перекрестке двух дорог"
Моё состояние в психологии чаще всего описывают не как «слабость», а как откат — момент, когда холодный разум сталкивается с телесной и эмоциональной памятью.
Я сижу в темноте, завернувшись в халат, и пытаюсь понять: что произошло и почему он взломал мои внутренние замки?
Я ведь была уверена в себе. Уверена, что разлюбила. Нет, правда. Боль притупилась — она больше не резала каждый день, а стала фоновым шумом. Зависимость ослабла — я перестала искать его лицо в толпе и вздрагивать от звонков, думая, что это он. Я вернула себе контроль над своей жизнью и пошла вперёд. Мозг выдал чёткий рапорт: «Миссия выполнена. Ты справилась».
И я ему поверила.
Но это была лишь иллюзия, которая растворилась, как только меня жёстко триггернуло — когда он поцеловал меня в прихожей.
Тот поцелуй стал ключом, мгновенно открывшим запретную комнату в моём теле. Оно, оказывается, всё ещё хранило память о том остром, пьянящем удовольствии, которое было только с ним. Оно помнило тысячу условных рефлексов: как пахнет его кожа, как звучит его дыхание рядом, как отзывается на его прикосновение каждая моя клеточка.
Тело отреагировало быстрее, чем разум успел сформировать протест. И начался ад. Внутренний разрыв. Гражданская война.
Разум орал, как сирена: «Стой! Нельзя! Ты же всё поняла! Ты уже выбралась! Это ловушка!»
А телу хотелось разрядки. Хоть на секунду вспомнить, что я женщина, что я могу чувствовать. Мой хвалёный контроль рухнул под давлением химии.
Выключив телефон, я проплакала всю ночь, а утром встала опухшая, отёкшая, в дурацком настроении. В отражении на меня смотрела просто уродина. Не помогли даже патчи, поэтому пришлось надеть чёрные солнцезащитные очки и вызвать такси до работы.
И вчера, и сегодня меня преследует острое чувство вины — перед девушкой Артура и перед Жанибеком. Перед ним — в особенности, потому что я вчера убежала, показав ему, какой могу быть вспыльчивой. Жан не заслужил такого. Он хороший. Очень хороший человек. Это я и мои тараканы сходят с ума.
В такси я пишу ему сообщение и стираю… И так три раза. Журналист, а не могу найти правильных слов, чтобы объясниться. В итоге, приехав на работу и закрывшись в кабинете, звоню ему и долго слушаю гудки.
— Да? — спрашивает он спокойно.
— Жанибек, привет, это я, — кусаю губу и сжимаю пальцами корпус мобильного.
— Привет, Мара, — вздыхает он. Обижен, я понимаю. — Что-то случилось?
— Случилось, да, — царапаю ногтями лоб в попытке найти правильные слова. — Я вчера вспылила и была не права. Прости меня, пожалуйста.
— За что?
— За то, что я дала тебе повод, — задерживаю воздух в лёгких. — За то, что я… я не смогла ответить тебе взаимностью. Прости меня.
Несколько секунд он просто молчит, и в какой-то момент мне кажется, что он уже не со мной, хотя звонок не сброшен.
— Жан…
— Я понял. Я тебя услышал, Мара. Спасибо за звонок. Извини, но мне надо идти.
— Конечно, — спохватываюсь я, но он, не дослушав, кладёт трубку.
Я швыряю мобильный на стол и, откинувшись на спинку кресла, закрываю глаза и кружусь. Когда открываю их, вижу на широком подоконнике идеальный букет. Запах до сих пор стоит на весь кабинет. Что же теперь делать, если сердцу не прикажешь?