— Не-а.
— Почему?
— Такие фоточки для инсты я принципиально не делаю.
— Какие «такие»?
— Ну… пафосные, постановочные. Ненастоящие.
Уголок его рта дёрнулся.
Но уже не весело.
— А ты прям вся такая честная и настоящая?
В салоне моментально повисла натянутая пауза. Воздух будто заземлило. Я удивленно, резко повернулась к нему всем телом:
— А в чём, собственно, дело? Что не так?
Он несколько секунд напряжённо молчал, глядя на дорогу.
Потом всё-таки заговорил:
— Я вчера невольно подслушал ваш увлекательный разговор с Юлькой.
У меня внутри в ту же секунду всё со свистом похолодело. Ветер вдруг перестал казаться приятным.
— Когда именно? — осторожно, едва слышно спросила я, чувствуя, как сердце пропускает удар.
— Когда был в ванной. Там охрененная слышимость. Каждое слово на вес золота.
По спине пробежал мерзкий, липкий холодок паники. Я уже лихорадочно, до боли в висках пыталась вспомнить дословный текст ночного допроса.
Он коротко посмотрел в мою сторону.
Серьёзно. Пронзительно. Без привычной усмешки.
— Ты очень подробно интересовалась у подруги, кто я вообще такой, кем работаю и сколько конкретно зарабатываю, — он сделал весомую, удушающую паузу. — С какой целью собиралось это досье?
У меня внутри всё резко провалилось в бездну. Стало физически тяжело дышать, легкие сковало обручем. Если бы здесь была кнопка, я бы тут же катапультировалась.
Несколько секунд я просто молчала.
Потому что любой ответ сейчас звучал бы ужасно, жалко и двусмысленно.
Он снова коротко посмотрел на меня.
Ждал. С открытым, ледяным вызовом.
А потом я выдохнула. Тихо, но удивительно твердо, глядя прямо перед собой на горизонт:
— Чтобы понять… насколько мы с тобой разные. В каких разных вселенных мы живём.
В машине после этих слов повисла оглушительная, вакуумная тишина. Перестал существовать весь мир. Был только свист ветра, мерный шум прибоя где-то внизу и низкий, басовитый рык мощного мотора где-то под нашими ногами.
Глеб перевёл взгляд обратно на дорогу. Ferrari на скорости влетела в длинный скальный туннель. И именно эта внезапная искусственная темнота, прорезаемая лишь желтыми искрами редких ламп, и наше обоюдное, вязкое молчание вдруг стали ощущаться намного тяжелее, интимнее и болезненнее любого открытого спора. Нас буквально прижимало друг к другу этим давлением.
Я, лишь бы хоть чем-то занять свои дрожащие пальцы, потянулась к панели и наобум включила радио. Несколько секунд из динамиков раздавались только помехи, шипение и цифровой треск. А потом по кожаному салону мягко, тягуче разлился хриплый культовый вокал:
“Oh, baby, baby, it’s a wild world…”
Кабриолет вылетел из туннеля обратно на слепящий свет. Ветер с новой силой начал путать мои волосы, швыряя светлые пряди мне на лицо. Пышная юбка опять норовила улететь куда-то в небо, обнажая колени. Солнце било по воде так ярко, так яростно, что приходилось больно щуриться сквозь стекла очков.
Я невольно, горько усмехнулась такому издевательскому совпадению трека. И резким движением переключила волну на следующую случайную станцию. И вот тут колонки кабриолета взорвались грязными, тяжелыми, вибрирующими басами современной попсы. Залп звука ударил по перепонкам.