— О… неожиданно, — голос прозвучал сдавленно. — Думала, квартира в моём распоряжении.
— Помочь со шнуровкой?
— Нет. Сама. Уже привыкла, — пальцы снова слепо закружили за спиной, ловя неуловимые завязки.
— Пошли кофе попьём. Поговорим.
— Э-э-эм…
— Что «эм»? До сих пор обижена?
— Нет. Тут требуется другое слово.
— Какое?
Ульяна упрямо разглядывала паркет, словно там был начертан ответ на все загадки Вселенной, избегая прямого контакта.
— Внутри… слишком непонятно.
— Пошли пройдёмся по набережной. Найдём нужные слова, — шаг вперед сократил расстояние до минимума, в воздухе повис сладкий аромат её парфюма. — Не было цели тебя уязвить. Наш стеб всегда казался обоюдным. Без обид.
— Это не обида.
— А что тогда?
— Понимание, — наконец тихо произнесла она. — Ты меня переиграл и уничтожил. Твоя победа. Поздравляю.
— Я не играл. И победителем здесь точно не пахнет, — мои пальцы мягко коснулись её подбородка, заставляя приподнять лицо. — Посмотри на меня.
Ульяна дернулась, вырываясь из захвата, на микросекунду обожгла меня глубоким лазурным огнём и снова спряталась в пышных оборках юбки.
— Что ты чувствуешь?
— Ненужность. Выжженное самолюбие, — в её голосе засквозила глухая усталость. — Глеб, завязывай с допросом. Истина усвоена: до твоей планки не доросла — ни в финансовом, ни в интимном плане. Обсуждать нечего. Осталось два дня потерпеть, а дальше — разойдёмся, как в море корабли.
Каждое её слово падало с тяжестью чугунной гири. «Не доросла». Чёрт бы побрал эту её внезапную, болезненную самокритику, в которой моё глупое утреннее бахвальство сыграло роль детонатора. В груди неприятно закололо — чувство вины, забытое и почти незнакомое, жгло изнутри хуже итальянского граппа.
— Кирьянова, прекрати нести чушь, — я перехватил её за тонкие запястья, удерживая на месте и не давая снова уйти в себя. — Нет никакой «планки». Ты сейчас сама себе придумала диагноз и сама же назначила наказание.
Она не пыталась вырваться, лишь стояла в моих руках — хрупкая, тонкая, с обнажёнными плечами, в этом пышном наряде, похожая на фарфоровую куклу, которую забыли на сцене после спектакля. И эта её полная покорность пугала меня куда больше любой истерики.
Внутри закипела злость. Не на неё — на самого себя. На эту бьющую по мозгам беспомощность, когда привычные подколки больше не работают, а аргументы разбиваются о её глухую, ледяную стену. Раньше она кусалась в ответ, вспыхивала, сжигала взглядом — и это было понятно, это были привычные правила нашей игры. А сейчас предо мной стояла чужая, отстранённая Кирьянова, до которой невозможно было достучаться.
— Знаешь что? — отчеканил я, резко выпуская её запястья. Руки жгло, будто я касался оголённого провода. — Раз ты уже всё за нас решила, расписала по ролям и повесила ярлыки, то и пожалуйста. Сиди дальше в своих обидах и лелей своё уязвлённое эго!
Ульяна даже не вздрогнула. Лишь опустила руки, так и не взглянув на меня.
— Отлично, Кирьянова. Потерпим два дня. Без проблем, — бросил я, чеканя каждый шаг на пути к двери.
Грохнуть дверью спальни помешал лишь остаток здравого смысла, но замкнул я её с отчетливым, сухим щелчком. Дальше начался настоящий ад сдержанности. Я принципиально не заходил на кухню, когда слышал там её шаги.