Я оглянулась через плечо.
Гришка Козырев шел ровно в десяти шагах позади.
Его полушубок был распахнут на одну пуговицу, чтобы рука быстрее достала наган, карабин за плечом мерно покачивался в такт шагам. Он крутил головой во все стороны, сканируя прохожих с тем крестьянским недоверием и военной настороженностью, с какими дозорный всматривается в нейтральную полосу. Стоило какому-нибудь оборванцу в рваной шинели задержать взгляд на добротном пальтишке генеральской дочки, как ординарец шумно сплевывал, делал шаг вперед и демонстративно опускал руку в карман — прохожие мгновенно шарахались в сторону, обходя нас по широкой дуге.
Мы вышли на широкий гранитный спуск у Троицкого моста.
Здесь ветер разгулялся вовсю. Широкое, свинцово-серое русло Невы было намертво сковано торосистым, вспученным льдом. Белые поля смерзшегося снега уходили вдаль, к сизому горизонту, где в морозной дымке тонкой золотой иглой взмывал в низкое небо шпиль Петропавловского собора. На том берегу темнели монументальные громады Зимнего дворца и Адмиралтейства, а над ними кружили стаи петроградского воронья, тревожно каркающего на ветру.
Холод был сухим, яростным. Он мгновенно защипал щеки, забрался под подол пальто, но дышалось здесь так легко и вольно, как я не дышала с самой первой минуты своего пробуждения в двадцать втором году.
Я остановилась у чугунного парапета моста, положив ладонь на шершавое железо, покрытое коркой инея.
Свобода.
Пусть под конвоем, пусть на полтора часа, отмеренных генеральскими часами, но это была настоящая, огромная жизнь. Вне душных стен с лепниной, вне запаха лекарств и ночных тяжелых шагов Стрельцова. Здесь, над ледяным простором великой реки, все генеральские угрозы, все его маниакальные попытки запереть меня в золотую клетку казались мелкими, ничтожными перед масштабом этой суровой, ледяной земли.
— Полина, смотрите, там люди идут! — Сонечка восторженно дергала меня за руку, указывая вниз, на ледяное полотно Невы.
Там, прямо по заснеженному льду, цепочкой тянулись пешеходы — петроградцы сокращали путь с Васильевского острова на Выборгскую сторону по протоптанным в торосах тропкам. Мужчина тащил за собой на веревке детские деревянные санки с привязанным мешком муки, рядом семенила женщина с узлом белья.
— Это тропинка через реку, Соня, — объяснила я, поправляя ее шарф, чтобы морозный ветер не задувал под подбородок. — Когда лед станет толще, по нему проложат временные рельсы и пустят маленький трамвайчик.
— А нам туда можно?
— Туда нельзя, — раздался за нашими спинами сиплый голос Гришки.
Ординарец подошел ближе, встал у перил, придерживая карабин локтем, и сердито шмыгнул красным от мороза носом:
— Генерал велел только по мостовой. На лед ступишь — промоину схватишь, и поминай как звали. Давай, барышня, поворачивай вдоль набережной к Зимней канавке. Ветер к трем часам крепчает, волна со взморья пойдет — всё снегом заметет.
Я посмотрела на Сонечку.
Щечки девочки горели ярким, здоровым румянцем, глазенки блестели, дыхание вырывалось из ротика ровными, белыми клубами пара. Никакой одышки, никакого кашля. Тело ребенка жадно впитывало этот целебный, холодный речной воздух, выбивая из легких застарелую домашнюю заразу. Старый доктор Лившиц был абсолютно прав: движение и мороз лечили там, где бессильны были все микстуры мира.