Мы спустились с Троицкого моста на набережную 9-го Января — так теперь официально называлась Дворцовая набережная.
Здесь было тише. Монументальные гранитные громады бывших великокняжеских дворцов закрывали нас от свирепого западного ветра. На широких тротуарах снег был расчищен до серого камня, лишь у самых стен лежали пушистые сугробы. Мы шли не спеша, слушая мерный скрип валенок Сонечки и глухой стук подкованных сапог Гришки, шагавшего позади с неизменной точностью казенного маятника.
У Прачечного моста девочка остановилась, завороженно разглядывая чугунную решетку Летнего сада. Черные пики с золочеными наконечниками уходили в белую снежную муть, за ними спали укутанные в дощатые короба мраморные статуи, а вековые липы стояли в тяжелом, серебряном инее, похожие на сказочных великанов.
— Красиво… — прошептала Сонечка, сжимая мою ладонь. — Maman говорила, что весной здесь поют соловьи. Мы придем сюда весной, Полина?
В горле у меня на мгновение встал тугой, горький комок.
Весной. До весны нужно было еще дожить. Пройти сквозь ледяной декабрь, пережить генеральскую одержимость, выстоять под давлением его тяжелой, удушающей страсти.
— Придем, маленькая, — ответила я, глядя на заснеженные деревья. — Обязательно придем. Весной здесь будет зелено и тепло.
Я достала из кармана серебряные дорожные часы, которые перенесла с собой из прошлой жизни и держала теперь в подкладке как зеницу ока.
Стрелки показывали четырнадцать сорок пять.
Пора было поворачивать обратно. Нарушить график хотя бы на две минуты значило дать Стрельцову повод захлопнуть ворота и запретить прогулки навсегда.
— Разворачиваемся, Соня. Идем домой пить чай с мятными лепешками от Софьи Андреевны.
— Домой так домой, — с явным облегчением выдохнул за спиной Гришка, передернув плечами под овчинным полушубком. — А то у меня уже портянки в сапогах колом встают. Ну и хмарь крутит…
Мы пошли обратно тем же маршрутом.
Город начинал тонуть в ранних синих сумерках. В окнах домов зажигались тусклые керосиновые рожки, на Троицком мосту вспыхнули редкие электрические фонари, бросая на снежные торосы длинные, дрожащие желтые тени.
Ровно в пятнадцать двадцать пять мы подошли к массивным чугунным воротам дома на Каменноостровском.
Гришка толкнул тяжелую кованую створку калитки, пропуская нас вперед, и с громким стуком захлопнул железный засов. Звук упавшего металла эхом раскатился по пустому гранитному двору-колодцу, отрезая шум петроградских улиц, свист балтийского ветра и далекий звон трамваев.
Мы снова были внутри крепости.
В парадной нас встретила Софья Андреевна с горячим самоваром, а из щели под дверью генеральского кабинета тонкой зеленой полоской сочился свет настольной лампы: Стрельцов был дома, работал со штабными картами и ждал отчета ординарца.
Глава 16. Трофей, который не сдается (Генерал Стрельцов)
— Затвор перекосило, растяпа! Палец под шептало не суй, кожу сдерет!
Я сбил руку молодого курсанта-краскома со ствольной коробки «Максима» коротким, хлестким ударом кожаной перчатки. Парень отшатнулся, испуганно моргая слезящимися от ветра глазами, и торопливо вытер нос рукавом серой шинели.