— Брызгала, как не брызгать, — мужчина мягко усмехнулся, и от этой спокойной, ободряющей улыбки морщинки у его глаз собрались в теплые лучики.
Он взял из ее ручки мокрую шапочку, расправил ее широкой ладонью, смахнул прилипший снег и надел обратно на светлые волосы девочки. Оборванную ветром шерстяную завязку он ловко, одним скупым движением матросского узла скрепил под подбородком Сонечки:
— Вот так. Теперь ни один балтийский сквозняк не сорвет. Держись за матушку крепче, барышня. Лед на Неве шуток не любит.
— Она не матушка, — робко подала голос Сонечка, разглядывая темные пятна мазута на его рукаве. — Она Полина. Моя гувернантка.
Мужчина поднялся с колена, отряхнул суконные штаны и перевел взгляд на меня.
В его серых глазах мелькнуло легкое, едва уловимое понимание. Он мгновенно оценил мое строгое серое платье институтки, дешевый драп пальто и то, как я держала осанку. Человек его сословия безошибочно узнавал «своих» среди советской разрухи — по выговору, по посадке головы, по тому, как складывались фразы.
— Михаил Васильевич Ильин, — негромко представился он, чуть коснувшись пальцами козырька своего старого картуза. — Старший мастер паровозных мастерских Варшавского вокзала.
— Полина Сергеевна Вяземская, — ответила я, сдержанно наклонив голову. — А это Софья Александровна Стрельцова.
При фамилии «Стрельцова» бровь Ильина едва заметно дрогнула, но лицо осталось бесстрастным. Он прекрасно понял, чья это дочь и чей ординарец топчется наверху с винтовкой. В Петрограде имя красного военспеца, генерала Генштаба Стрельцова знали все, кто хоть немного соприкасался с военными эшелонами.
— Вот что я вам скажу, Полина Сергеевна, — произнес Ильин, оценивающе взглянув на небо, затягиваемое тяжелой свинцовой мглой. — Ветер со взморья крепчает, к трем часам метель ударит. У девочки валенки снизу сырые, брызги схватили, пока она у майны стояла. Если потащите ее пешком через Троицкий мост на Петроградскую сторону — до дома донесете с крупозным воспалением. Там сквозняк такой, что птицу на лету сбивает.
Сверху, с парапета набережной, донесся встревоженный окрик Гришки:
— Барышня! Поворачивать пора! Время четырнадцать пятьдесят! Генерал велел в тридцать минут у подъезда стоять! Опоздаем — он мне голову с плеч снимет!
Ильин даже не повернул головы на этот крик. Он смотрел только на меня, и в его взгляде читалась та твердая, взрослая рассудительность, которой мне так не хватало в стрельцовском доме:
— Здесь за углом, на Большой Конюшенной, булочная есть. Бывшая пекарня Филиппова. Там печи топят с четырех утра, в зале сухо и жарко, и чай из самовара дают за совзнаки. Десять минут ребенку погреть ноги у печной заслонки, обсохнуть — и пойдете. Иначе застудите сиротку.
Я взвесила ситуацию за три секунды.
На одной чаше весов был генеральский приказ, нарушение которого грозило скандалом и очередным приступом ярости хозяина дома. На другой — промокшие ноги ребенка со слабой легочной тканью, которую я только-только вытащила из могилы. Для взрослой женщины выбор был очевиден: приказ можно пережить, а пневмония у ребенка в ноябре двадцать второго года заканчивалась цинковым гробом.