— Вы правы, Михаил Васильевич, — сказала я твердо. — Десять минут погоды не сделают, а ноги должны быть сухими.
Я сделала шаг по наклонной гранитной плите, но подошва войлочного ботика предательски скользнула по гладкой наледи.
Прежде чем я успела потерять равновесие, сильная, жесткая рука Ильина подхватила меня под локоть.
Это прикосновение разительно отличалось от того, как хватал меня Стрельцов в темной библиотеке. В хватке генерала сквозило вожделение, тяжелое желание подчинить, сломать, сделать своей собственностью. Рука Ильина была просто крепкой, надежной опорой. Он держал меня бережно, строго, ровно настолько, чтобы удержать от падения, не сокращая дистанции и не навязывая себя.
— Осторожнее, сударыня. Опирайтесь, не стесняйтесь. Здесь накат сплошной.
Он помог мне подняться на три ступени вверх, затем наклонился, легко подхватил легкую Сонечку на руки и вынес ее на широкий тротуар набережной.
Гришка стоял у чугунной тумбы, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя ремень карабина:
— Полина Сергевна, вы что удумали? Какой чай? Нам домой надо, к подъезду! Генерал караул проверит, если нас нет — он же меня под расстрел подведет!
— Если Софья Александровна сляжет с воспалением легких — тебя расстреляют без всякого трибунала прямо сегодня вечером, — отрезала я, глядя в побелевшие глаза ординарца. — Ребенок промочил ноги. Мы идем на Большую Конюшенную сушить валенки. Ровно на четверть часа. А ты пойдешь сзади и будешь сторожить у дверей пекарни. Шагом марш.
Гришка открыл было рот, чтобы огрызнуться, но наткнулся на тяжелый, спокойный взгляд Ильина, стоявшего рядом со мной, мгновенно сдулся, сплюнул в сугроб и покорно зашагал следом, держась на положенной дистанции.
Мы свернули с набережной вдоль чугунных перил Зимней канавки в сторону Миллионной улицы.
Ветер здесь дул в спину, подгоняя нас морозными вихрями. Ильин нес Сонечку на руках, завернув ее ножки в полу своей парусиновой куртки, а девочка, обхватив его шею ручками в варежках, с любопытством разглядывала медные пуговицы на его старой гимнастерке.
Я шла рядом с ним, чувствуя, как внутри отступает ледяной холод недавнего страха. Рядом с этим незнакомым железнодорожным мастером, пахнущим машинным маслом и углем, было странно, непривычно спокойно. В его скупых движениях, в размеренном шаге не было суеты. Это был человек чести — той самой, которую не смывают ни засаленные спецовки, ни сорванные офицерские погоны.
На углу Большой Конюшенной в полуподвальных окнах старого доходного дома дрожал теплый желтый свет.
Над дверью висела выцветшая жестяная вывеска с изображением золотого кренделя и свежая фанерная табличка советского образца: «Пекарня №4 Петроградского центрального рабочего кооператива». Из отдушины в цоколе валил густой, горячий пар, пахнущий свежевыпеченным подовым хлебом, сухим тмином и ванилью.
Ильин толкнул тяжелую дубовую дверь с заиндевевшим медным колокольчиком вверху.
Глава 19. Забытый покой
В полуподвальном зале было сумрачно и тихо. На выскобленных сосновых столах стояли граненые солонки из серого стекла. У стойки, на которой возвышался начищенный до медного сияния пузатый трактирный самовар ведра на два, дремал седоусый старик в чистом полотняном фартуке. В углу сидел одинокий конторщик в круглых очках и не спеша макал в кипяток черствую сайку.