Михаил Ильин стянул с головы потертый картуз, бережно опустил Сонечку на широкую деревянную лавку в самом теплом углу — прямо к теплому кирпичному боку печи — и выпрямился.
Гришка протиснулся следом, но дальше порога не пошел. Ординарец остался стоять в дверях, не снимая карабина с плеча, перегородив проход своей монументальной тушей в овчинном полушубке. Он подозрительно оглядел зал, шумно шмыгнул носом и хрипло буркнул, ткнув пальцем в циферблат часов:
— Ровно десять минут, Полина Сергевна! Ни секундой боле! Если в двадцать пять минут четвертого у ворот не встанем — генерал меня без суда к стенке приставит!
— Постой у дверей, служивый, не шуми, — спокойно, без тени раздражения отозвался Ильин, даже не оборачиваясь. — Дай ребенку согреться. Никто твоей головы не снимет.
Он повернулся к Сонечке, присел перед ней на корточки и принялся аккуратно стаскивать с ее ножек резиновые галоши.
Валенки снизу действительно промокли: серый войлок на носках потемнел от ледяной невской жижи, схватившись тонкой корочкой наста. Михаил ловко стянул валенки, поставил их на широкую чугунную заслонку печного поддувала, откуда веяло сухим жаром, и проверил детские ножки. Носки из толстой деревенской шерсти были едва влажными.
— Успели, — негромко сказал он, поднимая на меня взгляд. — Кожа сухая. Но посидеть у кирпичей надо, пусть тепло в кости войдет.
Я расстегнула пуговицы Сонечкиного пальтишка, откинула заячий воротник, позволяя сухому воздуху пекарни прогреть одежду. Девочка сидела тихо, поджав босые ножки в шерстяных чулках под подол платья. Ее маленькие пальчики всё еще слегка вздрагивали, но в огромных серых глазах уже не было того дикого, парализующего ужаса — она во все глаза разглядывала нашего спасителя.
Ильин подошел к стойке.
Я полезла в карман своего драпового пальто, нащупала лишь связку тяжелых ключей от кладовой и две зашитые в подкладку царские десятки, достать которые сейчас было невозможно. Щеки обожгло неловкостью взрослой женщины, привыкшей платить по своим счетам:
— Михаил Васильевич, у меня нет с собой городских совзнаков…
— Оставьте, Полина Сергеевна, — он мягко остановил меня движением ладони, даже не повернувшись. — Я пока еще в силах оплатить три стакана кипятка для замерзших людей.
Он достал из кармана засаленной парусиновой куртки несколько потертых расчетных знаков Наркомфина, положил на прилавок перед стариком-булочником и негромко попросил:
— Дядя Матвей, сообрази-ка нам чаю погорячее. И пару баранок с маком, если утренние остались.
Через две минуты на нашем столе уже стояли три тяжелых граненых стакана в жестяных подстаканниках с изображением паровоза. Чай был темным, густым, пахнущим сухим липовым цветом и жженым сахаром, а на фаянсовом блюдце лежали две крупные, румяные баранки, обсыпанные черными крупинками мака.
Михаил пододвинул стакан Сонечке, подложив под горячее донышко сложенную бумажную салфетку:
— Пей, барышня. Мелкими глоточками, не торопись. И баранку кусай, она мягкая, свежая.
Девочка несмело поглядела на меня. Я кивнула: