— Барышня! — в стекло входной двери нетерпеливо постучал согнутый палец в рукавице.
Гришка стоял на крыльце, сердито таращась сквозь заиндевевшую витрину и тыча рукой в небо. На часах было ровно пятнадцать пятнадцать.
Ильин поднялся, подошел к печи и снял с заслонки Сонечкины валенки.
Войлок был сухим, горячим, пахнущим пареной шерстью. Он опустился на колено перед девочкой, осторожно надел валенки на ее ножки, натянул резиновые галоши и проверил застежки:
— Ну вот, барышня. Ножки в тепле, теперь никакой мороз не страшен. Баранку доела?
Сонечка вытерла рот тыльной стороной ладони, посмотрела на него снизу вверх и вдруг доверчиво прижалась лобиком к его парусиновому плечу:
— Доела. Спасибо, дядя Миша. Вы хороший. Не кричите, как папенька.
Лицо бывшего штабс-капитана на секунду дрогнуло. Он осторожно, боясь испачкать светлые косы девочки мазутными пальцами, коснулся края ее шерстяной шапочки:
— Папенька службу несет, у него голова занята. А ты слушайся Полину Сергеевну. Она тебя в обиду не даст.
Я застегнула свое пальто, туго затянула концы серого пухового платка.
Мы вышли на середину пекарни. Ильин подал мне руку, помогая перешагнуть через высокий порог у входа. Его ладонь сквозь грубую ткань рукавицы держала крепко, уверенно — мужская рука, на которую можно было опереться без страха быть раздавленной.
— Спасибо за всё, Михаил Васильевич, — сказала я, глядя ему в лицо у самой двери. — Вы нас сегодня дважды спасли.
Он снял картуз, держа его в опущенной руке, и балтийский морозный сквозняк тронул его русые волосы:
— Берегите себя, Полина Сергеевна. Петроград — город темный, а времена смутные. Вы… вы каждый день в этот час гуляете?
Вопрос прозвучал просто, без навязчивости, но в его серых глазах плеснулась затаенная, трепетная надежда.
— Каждый день, — ответила я, не опуская взгляда. — С двух до половины четвертого. По набережной у Зимней канавки.
— Я запомню, — негромко кивнул он. — Доброго пути вам.
Дверь пекарни за нами закрылась, хрустальный колокольчик звякнул на прощание.
Морозный петроградский воздух ударил в лицо ледяной свежестью, но внутри, под тяжелым сукном драпового пальто, впервые за долгое время жило настоящее, согревающее человеческое тепло.
Мы пошли по Большой Конюшенной в сторону Троицкого моста. Гришка шагал сзади, торопливо подгоняя нас окриками, а я вела за руку Сонечку и знала совершенно точно: этот день разделил мою жизнь в двадцать втором году на «до» и «после».
Глава 20. Двойная жизнь
Я стояла у стола, нарезая ломтями мерзлое соленое сало из генеральского пайка. Нож с широким лезвием входил в белое сало с сухим, плотным хрустом, снимая тонкие, прозрачные завитки, сквозь которые просвечивало лезвие.
— Александр Аркадьевич нынче сам не свой, — негромко проговорила Софья Андреевна, перебирая сушеный горох на рушнике. Ее сухонькие пальцы методично отбрасывали черные порченые горошины в глиняную плошку. — Утром в парадную вышел — френч новый, сапоги начищены, в усах усмешка. Спросил, сколько керосину в лавке отпустили, да обронил: «К Новому году, Софья, готовь парадный сервиз на двадцать персон. Перемены в доме будут большие».