Каменная мать смотрела на сады. Между её изогнутых пальцев лежали свежесорванные каменные цветы. Она стояла на коленях на постаменте, подол её платья ниспадал на землю. В чертах её лица застыла хрупкая грусть.
Именно эта грусть всегда ранила Арина сильнее всего. Как показательно: скульптор долго размышлял, какую из самых характерных черт покойной Исры запечатлеть в вечности, и выбрал именно её скорбь. Не страх, навсегда поселившийся в её глазах, и не судорожное подёргивание пальцев — а ведь Арин помнил всё это так же отчётливо.
— Прости, что долго не навещал, — тихо произнёс Арин. Он убрал сухие ветки, застрявшие в складках каменного платья. — Я был в отъезде.
Ветер растрепал волосы. Пора бы идти к башне, если он хочет оказаться за столом раньше Равейна.
Странно, но мысль о том, чтобы повернуться к Исре спиной, тревожила его сильнее, чем перспектива опоздать на ужин.
Глупость. Каменной глыбе плевать, что её не навещали несколько месяцев. Кусок скалы — это не его мать.
— Я и сейчас как будто не здесь, — признание сорвалось с губ прежде, чем Арин успел его сдержать, и растворилось в угасающем свете. Он всматривался в лицо Исры, пытаясь подобрать слова и объяснить, почему липкий страх внутри разрастается с каждым днём. Мысли о войне преследовали его, давили на плечи. Половина Арина застряла в будущем, половина — в прошлом. Для настоящего ничего не осталось.
— Там была девушка. — Арин опустил взгляд к подножию постамента, чувствуя себя как никогда в жизни маленьким мальчиком. — Ты ведь её видела.
Странно думать о том, что Исра встретила Эссию раньше него самого, но в детстве родители не раз навещали Усра Джасада. Арин ненавидел себя за мысль о том, понравилась ли она Исре.
Впрочем, неважно. Сильвия, скорее всего, напугала бы Исру до смерти, ведь Исру пугало абсолютно всё в этом мире, кроме собственного сына. Арину порой казалось, что мать была слабой — из-за того, как сильно она его любила, из-за мук, которые терпела ради него. Тогда Арин этого не ценил, ведь всё его внимание было поглощено желанием угодить Равейну. Любовь Исры была гарантированной, её не нужно было завоёвывать, поэтому Арин устремил взор на недосягаемое.
«Я не знаю, тот ли я человек, который нужен этому королевству, — хотелось признаться ему. — Что, если я не смогу сделать то, что должно?»
Последние лучи солнца скрылись, забрав с собой остатки красок. Спустя секунды окна Цитадели ярко вспыхнули первыми зажжёнными фонарями.
Арин стоял перед Исрой, но так и не озвучил ничего из того, что хотел сказать. Мертвецу это ни к чему. Женщине, которая погибла на Саммите, осаждённом Маликом и Маликой Джасада.
Он достал из кармана платок и провёл им по контурам её лица, стирая пыль, скопившуюся в складках. Садовники в его отсутствие не утруждали себя уходом за изваянием.
В детстве Арину иногда казалось, что каменное лицо Исры смягчается, стоит ему коснуться её щеки. Что холод уступает место теплу, а невидящие глаза, устремлённые в пустоту, наконец поворачиваются к нему. В те моменты, когда надежда сменялась горьким разочарованием, Арин единственный раз в жизни отчаянно жалел, что не владеет магией.