Синева простиралась до самого горизонта. Волны, окрашенные в угасающие оранжевые тона заходящего солнца, с грохотом разбивались о склон горы, взмывая вверх на десятки футов фонтанами пены. Древняя сила сталкивалась с древней твердью в ритме, старом как сам мир.
— Никто не увидит нас здесь, кроме неба и моря, — произнесла Майя.
Я вздрогнула, чуть не опрокинув ужин с обрыва. Что за обувь на этой девчонке, если она умудряется ходить абсолютно бесшумно?
Не замечая моего испуга, Майя продолжала:
— Мне нравится приходить сюда по ночам. Намса считает, что это опасно, но звезды всегда светят так ярко, что край прекрасно виден. Вон там мы тренируем детскую магию. Отсюда кажется, будто там провал, но то темное пространство — плоский каньон между нашей горой и соседней.
Я едва ее слышала. Пальцы, сжимавшие поднос, онемели от холода.
Я в горах. В милях и милях от всего и каждого, кого я знала.
Я почувствовала соль на губах и поняла, что это вовсе не морская вода.
— Я буду внутри, если понадоблюсь, — голос Майи стал мягче. Не дожидаясь ответа, она удалилась своей призрачной походкой.
Дверь за ней закрылась, и я судорожно выдохнула. Внизу шумно плескались волны, и отражение полумесяца оставалось единственным островком света в этом темном море.
Я опустилась на камни, поморщившись от врезавшегося в кожу сырого гранита. Несмотря на тяжесть, давившую на грудь, голова впервые за долгие годы казалась ясной. Ясной и пугающе тихой. До Бала Победителей, даже когда голос Ханым умолкал, я всегда знала, что он никуда не делся. Притаился, выжидая своего часа. Но теперь я его не чувствовала — этот пульс ее осуждения и отвращения, искажавший каждую мою мысль.
Наконец-то я осталась одна. Совсем одна, как всегда и хотела.
Перед лицом моря, ставшего моим единственным свидетелем, я позволила себе ослабить хватку и выпустить воспоминания, теснившиеся на задворках сознания.
Шесть дней назад Арин узнал, кто я на самом деле. Ужас на его лице… Я никогда не забуду, как он смотрел на меня, когда увидел наручники и услышал, как Равейн назвал меня Эссией. Одним махом сотни моих лживых слов рухнули между нами.
Он закрыл лицо руками за мгновение до того, как моя магия вырвалась наружу, и ожерелье с инжиром качнулось на его шее — единственное яркое пятно на строгом парадном мундире Командующего. Когда я дарила его, когда смотрела на его улыбку, пока он застегивал цепочку, это залечило одну из многочисленных ран в том потрепанном куске плоти, что притворялся моим сердцем. И понимать, что теперь он увидит в этом лишь очередную ложь…
Одна из моих туфель соскользнула с ноги и исчезла в колышущихся волнах внизу.
Он всегда был моим врагом. И когда развернул коня в Лукубе, чтобы исцелить меня после того, как Сорайя вонзила нож мне в грудь. И когда бережно сжимал мое заплаканное лицо, веля бежать. И когда цело…
Довольно.
Я заставила себя вспомнить множество веских причин, по которым Ураби презирали Арина. У него не было друзей, не было доверенных лиц. Он обращался с людьми как с линиями на картах. Передвигал их едва заметно, стратегически, не давая шанса почувствовать, как под ногами шевелится земля. Обаяние его отца было естественным, обаяние Арина — тщательно взращенным. Его жизнью управляла логика, оставляя эмоции гнить на задворках. Даже для собственного народа он оставался загадкой. Смертельно опасной. Верховный Равейн мог разрывать на части королевства, но Арин был способен разрушать миры.