Меня слишком долго не было. Это его безраздельное внимание, этот немигающий фокус выбивали из колеи почти так же сильно, как в первые недели в туннелях.
— Почему ты голая?
Я ошарашенно уставилась на одеяло. Абсурдность ситуации накрыла меня так внезапно, что пришлось прикусить губу, чтобы не расхохотаться. Магия действительно швырнула меня в Эссамский лес — голую, балансирующую на грани полноценного безумия. Прямо под ноги Арину.
— Кто-то… — Арин осекся, и остатки моего веселья испарились. Я почти не помнила случаев, когда Наследник Низала не мог подобрать слов. Он закрыл глаза. Когда веки снова разомкнулись, меня прошили ледяные осколки смертоносной решимости. — Ты без одежды по своей воле? Или по чьей-то еще?
До меня дошло не сразу. Арин сопоставил мою наготу с моим вменяемым состоянием и пришел к жуткому выводу. Я поспешно вытащила руку из-под одеяла и яростно замахала:
— Нет-нет! Никто ничего со мной не делал. Я голая исключительно по собственному желанию.
Облегчение смягчило жесткие черты его лица. Он тяжело выдохнул, а я вспыхнула, сообразив, как двусмысленно прозвучала моя фраза.
— На всякий случай уточню, — добавила я, чувствуя себя невероятно глупо, — я не занималась ничем таким, где нагота подразумевается или считается делом привычным. Не то чтобы для этих… хм, занятий обязательно нужно быть без одежды. В общем, я ни в чем таком не участвовала. В смысле, ни в каких занятиях.
— Но какие-то занятия всё-таки были? — спросил Арин с абсолютно каменным лицом.
— Да нет же, никаких занятий! Я была одна и собиралась оставаться в полном одиночестве. Я… ты чего улыбаешься?
Уголки губ Арина поползли вверх. Его улыбка, пусть и вызванная моей неловкостью, разлилась по телу теплой патокой. Я думала, что больше никогда её не увижу.
— Ты солгал отцу, — выпалила я.
Ну почему, когда наступает хороший момент, я умудряюсь так мастерски всё испортить?
Как бы мне ни было тошно от того, что лицо Арина снова мгновенно остекленело от настороженности, было бы куда хуже, верни меня магия обратно без шанса понять, свидетельницей чего я только что стала.
— Что тебе сказал тот Муфсид? — надавила я. — Их казнили на следующий день после Изгиба Галима. Если ты видел его накануне казни, значит, ты пошел в камеры сразу после нашей встречи. Ты расспрашивал его о крепости?
Арин не отступил, даже когда я сократила расстояние между нами. Так близко его красота била под дых. Отголосок этого удара отозвался неприятным осознанием собственного растрепанного вида.
От этого мой тон стал резче, чем следовало:
— Скажи мне, Арин из Низала. Каково это — сомневаться?
Ярость вспыхнула в его глазах, расколов напускное спокойствие, точно удар молнии посреди ясного неба.
— Думаешь, сомнения для меня в новинку?
Я открыла было рот, но так и не нашлась что сказать. Ответ, должно быть, четко читался на моем лице, потому что желвак на челюсти Арина натянулся.
— При всех ужасах, что ты пережила, Эссия из Джасада, ты чертовски ничего не смыслишь в том, что значит вести за собой. Я только и делаю, что сомневаюсь. В себе, в людях, в самой реальности, в которой мы находимся. Каждый день я беру факты в том виде, в каком их понимаю, и делаю выбор. Когда факты меняются, я меняю решение. Сомнения заставляют меня сталкиваться лицом к лицу с тем, что я знаю, и переоценивать это в зависимости от обстоятельств. В тот день, когда я перестану сомневаться, в то самое мгновение, когда я выберу удобство вместо ясности, я буду молить богов, чтобы моя корона сгнила прямо в руках.