Арин перехватил инициативу, впечатав массивный эфес палаша ей в висок. Она успела отвернуться, смягчив удар, но этого хватило, чтобы у нее закружилась голова, и Арин сбросил её с себя.
Мимо пронеслась лошадь, всадник которой осел вперед с топором между лопаток.
Сильвия вытерла лоб тыльной стороной ладони:
— Это всё, на что ты способен, Серебряный Змей?
Она перекатилась, уходя от его кинжала. За те две секунды, что потребовались Арину, чтобы сменить позицию, она швырнула горсть земли и мелких камней прямо ему в глаза и пошла на таран.
Они покатились по земле, забыв о всяком изяществе. Удары сыпались один за другим, кровь текла рекой, и уже трудно было понять, кому она принадлежит. Если бы Арин увидел, что его рекруты дерутся так грязно, он назвал бы их недисциплинированными детьми и заставил неделю копать рвы в Викалле. Сам Арин никогда ни к чему не прикасался без четкого плана и стратегии. Но она втянула его в нечто первобытное и жестокое. И если бы Арин не помнил отчетливо, что произойдет, если её обнаженная кожа случайно коснется его, он бы наслаждался каждой минутой.
Но малейшая прореха в перчатках, случайный разрыв на одежде… Арин не мог так рисковать.
Она врезала кулаком ему в челюсть, да так сильно впечатала затылком в землю, что этот удар отозвался у него в коленях.
Он сплюнул кровь:
— Я не склонен к пустым размышлениям, Сурайра, но начинаю подозревать, что тот, кто создавал мой череп, делал его с единственной целью — чтобы я пережил встречу с тобой.
Глаза Арина распахнулись, когда пальцы в перчатках впились в его волосы, собирая их на затылке. Сильвия нависла над ним. Он бы пожалел об её рассеченной губе или о крови, капающей из носа, если бы она не ответила ему тем же. Раз уж они не могли по-настоящему прикоснуться друг к другу, это подобие… близость этого насилия почти утоляла голод. Почти насыщала ту жажду, что разгоралась у основания его позвоночника, пока она убирала прядь волос от сочащейся раны возле его скулы.
— Только череп? — прошептала она.
Её прическа растрепалась, черные кудри рассыпались по крепким плечам. Она приставила кинжал к сердцу Арина.
— А как же остальное тело?
Арин вонзил пальцы в землю, напоминая себе, что произойдет, если он выкрутится и прижмет её к лопаткам. Если он поцелуем сотрет эту невыносимую усмешку с её лица и позволит ей терзать его иначе — растворить в удовольствии, а не в боли.
«Всё мое существо вписано в твое имя», — хотел сказать он.
Земля под Арином содрогнулась, и тень закрыла солнце.
Он заметил блеск стали до того, как увидел самого солдата.
Арин рванулся с земли, отбрасывая Сильвию себе за спину в то самое мгновение, как омалиец метнул в нее нож.
Лезвие полоснуло Арина по бедру и упало рядом с ошеломленной Сильвией, окрасившись его кровью.
Арин не почувствовал боли. Он даже не посмотрел вниз, чтобы оценить глубину пореза.
Если бы этот нож достиг цели, она была бы мертва.
Странный туман окутал его разум, остужая раны приятным онемением. Подняв нож солдата, Арин вытер его о свой жилет и встал. Он направился к омальцу неторопливым шагом, легко уклоняясь от хаотичных замахов этого неумёхи. Подумать только — какая-то омальская шваль едва не прикончила Сильвию из Джасада. Убила её, пока та отвлеклась. Убила её, пока она, по сути, была в руках Арина.