Поэтому Арин замер перед летящим ножом. Он прижал руку к груди, прикрывая плечом смертельно опасные точки. Клинок вонзился в плоть. От резкого удара мир на мгновение побелел.
Арин закричал. Он смутно помнил, как стражники навалились на убийцу, и тяжелый стук падающих тел. Рука горела. Всё тело пронзила жуткая боль.
В следующий раз он открыл глаза уже в постели, рана была скрыта под тугой повязкой. Рядом крепко спала мать.
— Ты напугал ее, — раздался голос Равейна. Он стоял у окна. — Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда она плачет.
На щеках Исры действительно высохли дорожки слез. Арин потянулся было стереть их, но замер, поймав взгляд Равейна. Верховный не любил, когда сын проявлял нежность к матери или позволял ей нянчиться с собой.
Без лишних слов Арин понимал: Равейн ее не любит.
Арин убрал руку — ведь любить мать означало потерять еще одну частичку отца.
— Ты позволил ему ранить себя, — повторил Равейн, снова отвернувшись к окну. Его пальцы крепко сжимали скипетр чуть выше стеклянной сферы. Арину не нужно было приглядываться, чтобы различить крылья ворона и черные перья, расправившиеся над двумя скрещенными мечами. Символ Низала, выложенный из изысканных драгоценных камней на навершии отцовского скипетра, всегда казался настолько живым, будто злобно пялился на мальчика.
Сердце бешено заколотилось.
— Я не позволял…
— Арин, — негромко перебил Равейн. Слишком мягко. — Какое мое первое правило?
На Арина навалилась слишком знакомая тяжесть. Он попытался сделать вдох.
— Я не лгу, мой повелитель.
— Последний шанс, — Равейн повернулся, отошел от окна и навис над постелью. Страх перехватил горло Арина; медленное удушье казалось стократ хуже под этим пронизывающим, всезнающим взглядом отца. Бусины глаз каменного ворона, казалось, вонзились прямо в него. — Почему ты позволил ему ранить себя?
Смирение окутало Арина, словно саван. Наказание неизбежно. Единственное, на что он мог повлиять, — это его суровость. Если сказать правду, его ждут месяцы изнурительных тренировок и конфискация книг и карт.
Но ложь обречет его на заключение в Капсулу.
— Я хотел узнать, каково это, — признался Арин. Он вцепился пальцами в одеяло, стараясь не обращать внимания на потянувшую рану руку. — Какая она — эта боль.
— На тренировках тебя не раз ранили ножами.
— Но никогда не вонзали их в полную силу, — Арин сглотнул. — Я хотел проверить, смогу ли я выжить.
Усыпанная перстнями ладонь легла на горло Арина. Палец отца коснулся пульса. Тот бился лихорадочно часто, выдавая своего хозяина.
— Думаешь, если ты встанешь на пути того, чего боишься, и позволишь этому причинить тебе боль, то станешь сильнее? Что лучше узнаешь свои пределы? — Рука Равейна переместилась на плечо Арина.
И без колебаний он вдавил большой палец прямо в повязку.
Боль обожгла изнутри, Арин едва успел сдержать крик, стиснув зубы. Нельзя будить мать. Равейн не терпел ее вмешательства, когда преподавал Наследнику урок, а Арин ненавидел, когда ее наказывали из-за него.
— Тех, кто выживает дольше всех, никогда не подставляются под удар. Они видят угрозу и отступают в сторону.