Вода в тазу успокоилась. Из зеркальной глади на меня взглянуло отражение синеглазой девчонки-подростка, чьи губы презрительно кривились.
Галлюцинации накатывали постоянно. Стоило повернуть голову, как на периферии зрения обязательно маячил чей-то силуэт. Наваждения преследовали меня в каждом отражении, в каждой тени.
Мое время истекало.
Сэфа зевнула и потянулась, просыпаясь. Луч солнца пересек её лицо по диагонали, окрасив сонные карие глаза теплым медовым светом. Она села, осторожно переложив спящую голову Марека к себе на колени, чтобы не разбудить его.
— Ты вообще спала? — спросила Сэфа. Я опустила пальцы в воду, разбивая образ ухмыляющейся девчонки.
— Раз уж я вызвалась караулить, то очень надеюсь, что нет.
— Когда ты спала в последний раз?
Я даже не вздрогнула:
— Позапрошлой ночью.
Она кивнула и отвернулась. Её челюсть упрямо сжалась, словно она раскусила что-то горькое и твердое.
— Хм. Знаешь, вы с Мареком заладили, будто не понимаете, как я выжила в Слоновом дворце. В месте, построенном на двуличии, фальши, дыме и зеркалах. Но ответ очень прост: я решила, что пусть мне придется лгать всему миру, себе я не солгу никогда. И если единственным местом, где я могу оставаться честной, будет мое собственное сердце, то я буду защищать эту правду до последнего.
Я вздохнула. Я и забыла, какими утомительными бывают проявления её хваленой интуиции. Ей обязательно читать нотации до завтрака? Или хотя бы до первого глотка воды?
— Намекаешь, что я лгу себе?
Сэфа долго и пристально разглядывала меня. Я завязала волосы в узел на затылке и убрала выбившиеся пряди за уши. Мой взгляд снова вернулся к мосту Сираук.
— Не знаю, — ответила Сэфа, и от надрыва в её голосе я невольно вздрогнула. — С тех пор как ты подняла китмира, я порой вообще не понимаю, с кем говорю. То ли с Сильвией, то ли с Эссией, то ли с кем-то совершенно чужим.
Этот выпад застал меня врасплох, и мне потребовалось слишком много времени, чтобы взять себя в руки.
— У тебя самой вымышленных имен не меньше, Саяли.
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Моя суть — моя душа — не меняется со сменой имен.
Ладони обожгло магией.
— Может, и стоило бы. Что такого особенного в твоей душе, что она обязательно должна оставаться девственно чистой? Души созданы для того, чтобы на них оставляли шрамы. Чтобы они трещали и ломались. Мы тратим жизни на то, чтобы собирать их по кусочкам, и к моменту, когда ты сойдешь в могилу, твоя душа не должна иметь ничего общего с тем, с чем ты начинала.
— Согласна, — эти печальные слова мигом потушили едва разгоревшийся пожар моей злости. — Но суть человека не меняется. Именно она определяет, будешь ли ты раз за разом восстанавливать свою душу или просто бросишь осколки, когда она сломается в очередной раз.
— У-ух, — проворчал Марек, утыкаясь лицом в бедро Сэфы. — Можно мы пофилософствуем о душах после завтрака?
Внезапно лист рядом с Мареком шевельнулся. По земле заплясала мелкая галька. Я прижала ладонь к почве, улавливая едва заметную дрожь.
Что-то приближалось.
— Подъем! Живее! — Эфра вылетел из-за деревьев, остальные дозорные не отставали от него ни на шаг. Его дикие крики мгновенно заставили джасадцев вскочить. Мы были на ногах за секунды. Голос Эфры эхом разнесся по мертвенно тихому лагерю. — Из леса идут низальские солдаты! Как минимум несколько сотен!