Эссии не понадобится крепость, если у неё будет Низал. А Арин ибыл Низалом. Верховным главнокомандующим, мечом и короной.
«Я — оружие Малики, и только ей одной я предан».
Арин вогнал меч в пасть Рубиновой гончей, обеими руками проворачивая лезвие в её черепе. Вокруг него лукубские солдаты лавировали между гончими, сходясь в схватке с низальцами; их чудовищные боевые навыки подкреплялись яростью зверей, шедших бок о бок с ними.
Если их ряды дрогнут, если пламя погаснет, если гончие прорвут строй и хлынут в города за пределами Цитадели, если он не успеет к Эссии до того, как падет туман… эти мысли висели над ним, словно лезвие косы у горла.
Когда он снова отыскал Вайду, кровь намертво прилепила рукава к его рукам, а жилет превратился в лохмотья.
Вайда стояла у кромки угасающего пламени, устремив взгляд на Цитадель.
Стягивая правую перчатку и бросая её на траву, Арин поймал себя на мысли, что хотел бы понять. Зачем посвящать жизнь нарушению соглашений, составленных её же предками ради предотвращения этой самой бойни? Что такого было в Цитадели — в Низале, — чего Вайда так страстно желала?
Глупые вопросы, сказал бы отец. Ответ всегда один.
Власть.
Вайда в совершенстве владела искусством, которое так и не далось Равейну. Комфорт, обернутый колючей проволокой. Роскошь и изнеженность, маскирующие разоренное королевство и обрекающие народ на нищету любых искренних стремлений и подлинных чувств. Королевство, обескровленное поколениями правителей, которых заботил лишь внешний лоск, а не цель; правителей, которые душили науку и шли на поводу у сиюминутных прихотей.
Арин не мог отрицать, с каким мастерством Вайда превратила Лукуб в идеальную иллюзию. Никаких восстаний, никакого инакомыслия — лишь тихие исчезновения да чемпион, торгующийся за жизнь сестры; шпионы, пустые библиотеки и содранные лица, приколотые к стенам внутри Слонового дворца.
С армиями Низала для неё не осталось бы непокоренных земель. Ей не пришлось бы ограничиваться Эссамским лесом. Ей больше никогда не понадобилось бы опираться на Зинские соглашения ради поддержки.
Вайда опустила взгляд, когда Арин сбросил вторую перчатку, продолжая идти к ней размеренным шагом. Она рассмеялась:
— Кажется, я впервые вижу твои руки обнаженными с самого детства. Может, мне отметить это событие и проверить, как быстро эти пальцы хрустнут в пасти моей гончей?
— Я не хочу этого делать, — Арин остановился, не доходя до неё. — Байра прокляла султанш, когда оставила это кольцо. Авалин были капризны и жестоки — их дары всегда влекли за собой последствия.
Рубиновые шипы пробились над бровями Вайды — тонкие и острые, как обелиск перед Слоновым дворцом. Алые губы расплылись в улыбке:
— Ни один дар не дается даром, Арин. К тому же теперь мы оба прокляты. Серебряные волосы у тебя, рубиновые глаза у меня. Мы ведь именно об этом мечтали в детстве, помнишь?
Арин помнил. Помнил, как в десять лет прятался от Сорна на лестнице для слуг. Он не мог больше ни секунды слушать, как наследник Орбана разглагольствует об охоте, а Арин тогда еще не умел вежливо сворачивать разговор. Вайда отыскала его и следующие два часа пускала пальцами тени на стене, развлекая выдуманными историями об их приключениях. В ответ он повел её на прогулку по садам Цитадели и носил корзину, пока она собирала свои любимые цветы.