При этих словах маска Равейна наконец дрогнула:
— Арин, ты ведь не думаешь всерьез, что я причастен к Исре…
— Послушай меня, мой лорд, — мягко перебил Арин. — Долгое время я не мог понять одного — как? Ты не мог использовать добытую магию, чтобы умыть Кровавый Саммит кровью. Вы все приехали туда просить еще магии у Палии и Нияра. Даже если бы у тебя были запасы, их бы не хватило на резню такого масштаба. К тому же ты бы никогда не устранил Палию и Нияра, если бы все еще нуждался в них. Но они были больше не нужны, верно? Ты создал собственный источник.
Равейн выгнул густую бровь:
— Прошу, продолжай. Давно я не слышал столь складных сказок. И что же это за источник?
Тот самый вопрос, над которым Арин едва не сломал себе голову. Как мог он, рожденный наполовину джасадцем, не иметь ни капли магии?
Ответ отыскался не в Лукубе, а в собственной библиотеке Цитадели. Арин проходил мимо него тысячи раз, открыто любуясь статуей над залом Совета.
— Я. — Арин наклонил голову, отвечая на высокомерное терпение отца зеркальной улыбкой. — Ты сделал со мной то же, что Авалин сотворили с Фаридом. Ты пустил каждую каплю добытой магии, которую Низал выменивал годами, чтобы превратить меня в проводник. Полагаю, Ханым помогла — обращение младенца в проводник требует ювелирной точности. Если, конечно, ты не хочешь убить ребенка на месте.
Если бы Арин понял это раньше, разгадка показалась бы очевидной. Единственным проводником в истории был Фарид: Авалин выкачали из него магию и привязали ее к двум его любимым мечам, которые позже украсили герб Низала. Ирония судьбы: невозможно стать проводником, если ты не рожден магом. Лишенное силы тело начинает судорожно искать то, что у него отобрали, и высасывает любую магию, до которой может дотянуться, пытаясь заполнить зияющую пустоту внутри.
А у каждого проводника должен быть якорь. Место, куда привязали магию Арина, куда стекало все, что он поглощал.
— Отсюда мой первый вопрос. Ты планировал ребенка или это вышло случайно?
Арин спросил об этом с легким, почти дежурным интересом, словно этот вопрос не терзал его каждую ночь с тех пор, как открылась правда. Проведя немало часов без сна, Арин так и не решил, что хуже: то, что отец намеренно зачал ребенка-полукровку с целью подвергнуть его смертельной процедуре, или то, что Равейн посмотрел на новорожденного сына и решил, что лучше убьет его, чем позволит жить полуджасадцем.
С лица Равейна слетело напускное недоумение. Его сменила леденящая душу пустота, и Арин понял: время на исходе.
Правда открывалась слой за слоем, точно искусная картина. Где важен не только общий замысел, но и каждый мазок кисти. Такие мазки, как тюрьмы Низала, забитые джасадцами, ожидающими суда. Тюрьмы, куда Арин регулярно наведывался, чтобы выкачивать магию из заключенных. Арин-то наивно считал отца милосердным за то, что тот годами оттягивал казнь пленных.
«Скажи, твой гениальный ум никогда не думал о том, что по-настоящему великие люди — это те, кто понимает: реальность, которую мы строим, уже была построена за нас?»