— Я никогда не сяду на джасадский престол, — отчеканил Арин. — Корона Джасада будет принадлежать моей жене. И только ей.
В залу поползли сизые струйки дыма. Вайда прорывалась сквозь третьи ворота.
Равейн слегка склонил голову, и его губы тронула ленивая, хищная усмешка:
— О, я вижу истинное лицо своего гневного сына за этой маской милосердного нового Верховного. Какое же из них настоящее, интересно?
— Какое из них настоящее, действительно, — эхом отозвался Арин. Он поднёс ладонь к лицу отца. На щеке Равейна виднелась глубокая царапина, и Арин с силой прижал к ней подушечку большого пальца. Не настолько, чтобы вновь пустить кровь, но достаточно, чтобы показать: он может это сделать. — Думаю, в Капсуле у тебя будет много времени для размышлений, но позволь мне подкинуть тебе ещё одну пищу для ума.
Арин наклонился к самому его уху и прошептал:
— Ты был прав. Во время Алкаллы я снял слепок с кольца Вайды. И как только джасадская Наследница разнесла Бал Победителей, я приказал каждому кузнецу в Низале выгравировать этот знак на наших мечах, щитах и стрелах. Я перекрыл горные тропы к нижним деревням барьерами с тем же самым знаком — знаком, который, как я точно знаю, способен убивать Рубиновых гончих. Но на случай, если я ошибся, перед отъездом из Низала я развернул две тысячи солдат для немедленной эвакуации мирных жителей. Рубиновые гончие не пройдут вглубь королевства дальше Цитадели.
Сухой, прерывистый смешок сорвался с губ Равейна. Глаза отца лихорадочно блестели, и до конца своих дней Арин так и не узнает, чего в этом блеске было больше — жгучей ненависти или безумной гордости.
Когда Арин вышел, а вошедший следом гвардеец повёл Равейна навстречу Капсуле, новый правитель бросил мимолётный взгляд на статую Фарида, возвышающуюся над военным залом. Первый Высший. Первый проводник силы. Стоя под сводами арки, возведённой основателем Низала, Арин дал себе последнее обещание.
— Я справлюсь лучше него.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ. ЭССИЯ
Сарих разжал хватку на моей талии, и мои ноги коснулись земли Джасада впервые за одиннадцать лет.
Кто-то из джасадцев плакал. Другие повалились прямо на землю — их выворачивало наизнанку то ли от перемещения с Сарихом, то ли от пережитого облегчения. Море шумно билось о побережье Джануб Айи, пока красная чешуя Сариха сворачивалась внутрь. Волны, накатывая одна на другую, с рокотом разбивались о мои щиколотки.
— Спасибо, — прошептала я. Долг, который я задолжала Сариху, мне никогда не вернуть.
Когда вспомнишь, что потеряла, вернись за мной, — в вибрациях его голоса звучала тоска. — Море стало гораздо пустыннее, чем прежде.
Бурлящая вода сомкнулась над Сарихом. По поверхности прошла последняя рябь, и море снова разгладилось.
Крутой подъем по песчаным холмам, тянущимся от моря Сухна к Джануб Айе, стал настоящим испытанием на прочность для прибывших Ураби. Холмы со всех сторон были испещрены сотнями следов. Тяжело вздохнув, я поплелась к вершине, не обращая внимания на ветер и его колючие поцелуи из летящего песка.
Смахнув песчинки из уголков глаз, я обвела слезящимся взглядом руины самого южного вилайята Джасада.