Однажды Колльер разговаривала о талантах Мэрилин со своей подругой Гретой Гарбо – женщины играли ведущие роли в экранизации «Анны Карениной» 1935 г. Гарбо видела два фильма Мэрилин – «очень плохие и пошлые», но была в таком восхищении от потенциала молодой актрисы, что мечтала пригласить Мэрилин сыграть в паре с ней в фильме по «Портрету Дориана Грея» Оскара Уайлда. «С ней [Гретой] в роли Дориана, разумеется, – сказала Констанс. – Конечно, Грета непревзойденный мастер, актриса с предельным самообладанием. Это прекрасное дитя [Мэрилин] лишена всякого представления о дисциплине и самоограничении. Почему-то мне кажется, что она не доживет до старости. Абсурдно говорить такое, но есть у меня предчувствие, что она уйдет молодой. Я надеюсь, искренне молюсь, чтобы она пожила достаточно долго, чтобы высвободить странный прекрасный талант, который блуждает в ней, как заточенный в темницу дух»[481] .
Теперь уже невозможно выяснить, действительно ли у Констанс были предчувствия касательно преждевременной смерти Мэрилин, или Капоте придумал эти зловещие слова, зная, что ни Колльер, ни Мэрилин уже не смогут возразить. Он написал их в своем эссе «Прекрасное дитя», опубликованном в 1979 г. и представленном как рассказ о его беседе с Мэрилин в день похорон Колльер 28 апреля 1955 г. Вырисовывается портрет Мэрилин как женщины нервной, неуверенной, остроумной и сквернословящей: она рассказывает, как пришла на «дурацкую вечеринку», где видела, как Эррол Флинн «вынул своего дружка» и играл им на рояле «Ты мое солнце».
В эссе Капоте описывает, как он договорился встретиться с Мэрилин в часовне Ритуального зала на углу Лексингтон-авеню и 52-й улицы. Мэрилин опоздала на отпевание Колльер, потому что долго собиралась – приклеивала ресницы, наносила губную помаду, а потом забеспокоилась, что ее роскошный вид окажется неуместным на похоронах, и поэтому ей пришлось смывать макияж. Она одета полностью в черное: черное платье «свободное и длинное», черные шелковые чулки, черный шифоновый шарф, покрывающий волосы, «соблазнительные» черные туфли на высоком каблуке и темные очки, которые «подчеркивали свежесть и молочную белизну ее кожи». Когда она снимает очки и открывает серо-голубые глаза, полные слез, она выглядит, пишет Капоте, как 12-летняя «созревающая девочка, которую только что поместили в сиротский дом, и она оплакивает свою участь»[482] .
Когда служба закончилась, друзья остаются в часовне и разговаривают об их общей любви к Нью-Йорку и ненависти к Лос-Анджелесу, который Мэрилин сравнивает с «большой варикозной веной»; о ее восхищении Элизабет Тейлор: «какая она на самом деле?» – спрашивает она Трумана, и ее ненависти к похоронам: «я рада, что мне не придется идти на собственные», – говорит она. «Только я не хочу похорон – хочу, чтобы мой прах развеяли над волнами мои дети, если они у меня будут»[483] . Из часовни они отправляются от Лексингтон-авеню по Третьей авеню мимо бара П. Дж. Кларка, куда Мэрилин не хочет заходить, потому что здесь любит бывать светская обозревательница Дороти Килгаллен, которая, по мнению актрисы, писала о ней злобные вещи. (В одной статье в июле 1953 г. Килгаллен, которая умерла от передозировки алкоголя и барбитуратов в ноябре 1965 г., сообщила сплетню, что Мэрилин погибла в авиакатастрофе в Калифорнии. «Странно, как возникают эти сплетни… и передаются, как непреложный факт», – написала Килгаллен[484] .)