— Что за предложение? — спросила я.
Теперь игра становится грязнее
К Марку мы ехали молча.
Я сидела рядом с Альбертом и смотрела в окно, но не видела ни улиц, ни светофоров, ни прохожих. В голове уже слишком быстро складывались худшие варианты.
Фотографии. Переписки. Новые вбросы. И самое мерзкое — ощущение, что кто-то теперь не просто пытается ударить по моей репутации, а наслаждается самим процессом. Как будто понял: раз первая атака не добила, нужно лезть глубже. Грязнее. Личнее.
Альберт всё это время молчал не потому, что не хотел успокоить меня.
Потому что уже ушёл в ту холодную внутреннюю собранность, из которой он обычно выходит только тогда, когда опасность становится слишком конкретной.
Один раз он всё-таки взял мою руку.
Не посмотрел на меня. Ничего не сказал.
Просто взял.
И я сжала его пальцы так сильно, что он коротко посмотрел в мою сторону — будто хотел убедиться, что я всё ещё здесь, а не провалилась окончательно в свои страхи.
— Алиса, — сказал он тихо, — смотри на меня.
Я повернулась.
— Что бы там ни было в письме, это ещё не удар. Это попытка заставить нас дёрнуться раньше времени.
Я сглотнула.
— А если там правда что-то есть?
— Тогда будем решать это как всё остальное, — ответил он. — Не паникой. По шагам.
Я кивнула.
Но внутри всё равно было холодно.
Потому что одно дело — отбиваться от обвинений, которые касаются академии, бумаг и тестов. И совсем другое — понимать, что кто-то теперь лезет в те куски твоей жизни, которые были твоими. Личными. Горячими. Живыми.
Когда мы вошли в квартиру Мари, дверь открыл Марк.
По одному его лицу стало ясно: всё серьёзнее, чем хотелось бы.
Он был не зол.
Опять.
И это уже само по себе было плохим знаком.
Потому что Марк, который не орёт и не швыряется словами, — это Марк, который уже начал думать как хищник, а не как обиженный мальчишка.
— Проходите, — сказал он коротко.
Мари сидела на полу у журнального столика, ноутбук был открыт, рядом валялись распечатки, два телефона, флешка, чашка с холодным кофе и ещё одна пустая кружка.
Она подняла на нас глаза.
И я сразу увидела в них не жалость ко мне, а что-то другое.
Насторожённость.
— Сядь, — сказала она мне сразу. — Только сначала глубоко вдохни и не пытайся представить худшее раньше времени.
Я села на край дивана.
Альберт остался стоять за моей спиной. Марк — у окна. Мари развернула ноутбук экраном к нам.
— Вот письмо, — сказала она.
Оно было коротким.
Слишком коротким для той волны холода, которая пошла по мне уже после первой строки.
“Если вы продолжите делать вид, что это просто грязные слухи, в сеть уйдёт следующий пакет. На этот раз — с доказательствами, как сиротка развлекалась сразу с двумя наследниками. Академия пока не видела ничего по-настоящему интересного.”
Ни подписи. Ни имени. Ни требований.
И именно это пугало сильнее.
Если бы там были деньги, шантаж, просьба “отступите”, “исчезните”, “расстаньтесь” — это было бы хотя бы понятно. А здесь — нет.
Здесь было что-то хуже: чистое удовольствие от разрушения.
Я читала следующую строку уже с трудом.