Марк подошёл ближе.
— Доступ к чему?
Она посмотрела на него прямо.
— К одному из активов, который внешне выглядит техническим, а внутри связан с распределением контроля. Не над всей группой. Но над куском, который позволяет открывать двери в несколько других. Если очень упростить: кто-то хочет зайти не через главный вход, а через боковую лестницу, пока хозяева спорят в коридоре.
— И этот закрытый совет через пять дней решающий? — спросила Мари.
— Да.
— Его нельзя перенести?
Дарья Сергеевна медленно покачала головой.
— Теоретически можно всё. Практически — нельзя. Любая попытка резко отменить, перенести или сорвать его сейчас будет означать одно: я сама подтверждаю, что уязвима. А этим людям только того и надо.
Я стояла у стола и чувствовала, как каждая её фраза делает картину одновременно яснее и страшнее.
Потому что в этой логике уже не было места случайностям.
Даже я — со всеми своими чувствами, страхами, поцелуями, болью и репутацией — оказывалась не “девушкой, из-за которой всё завертелось”.
А деталью в конструкции.
Живой.Болезненной.Удобной деталью.
— Тогда что делать? — спросил Альберт.
Дарья Сергеевна посмотрела на него очень долго.
И в этом взгляде было столько всего — усталость, гордость, тревога за него, сожаление о том, как они дошли до этого, и какая-то новая, ещё непривычная готовность говорить с ним как с равным, — что мне на секунду захотелось отвернуться.
Но я не отвернулась.
— Не шуметь там, где они ждут шум, — сказала она. — Не ломиться в лобовую войну. Не спасать Леру красивыми жестами. Не пытаться за два часа раскрыть то, что строилось, возможно, годами. И главное — не дать им заставить нас играть по уже написанному сценарию.
Марк хмуро усмехнулся.
— А у нас есть свой?
Дарья Сергеевна впервые за всё это время посмотрела не на него, не на Альберта, а на меня.
Прямо.
Так, что у меня сердце ударило один раз слишком сильно.
— Теперь будет, — сказала она.
Я почти физически почувствовала, как рядом со мной напрягся Альберт.
— Нет, — сказал он сразу.
— Да, — спокойно ответила она.
— Мама.
— Сядь и дослушай.
Он не сел.
Но замолчал.
Дарья Сергеевна снова смотрела только на меня.
— Алиса, они строили сценарий, в котором вы или срываетесь в истерику, или прячетесь за Альберта, или пугаетесь настолько, что исчезаете. Но вы уже сделали три вещи, которых делать не должны были.
Я не ответила.
Потому что понятия не имела, куда она ведёт.
— Во-первых, вы сами пришли ко мне. Во-вторых, вы не начали воевать грязью в ответ. В-третьих, сегодня, даже после звонков и мотеля, вы всё ещё думаете не только о себе, а о конструкции целиком. Для женщины, которую они хотели превратить в “эмоциональную проблему сына”, это очень плохое для них качество.
Я почувствовала, как у меня пересохло во рту.
— И что это значит?
— Это значит, что именно вы можете стать тем, чего они не просчитали.
Марк подался вперёд.
Мари тоже.
Альберт уже не просто молчал — он смотрел на мать с тем опасным выражением, когда ещё слово, и он начнёт спорить всерьёз.
— Нет, — сказал он тише, чем раньше, но гораздо жёстче. — Я не дам тебе вплести её в это глубже.