Он поцеловал меня в висок на ходу — слишком быстро, почти по-дружески, чтобы я успела возмутиться, — и сразу потянул за собой.
— Пойдём, моя меткая девочка. Сегодня выясним, у кого из нас больше шансов пережить апокалипсис.
— У меня, — ответила я. — Потому что я хотя бы умею думать.
— А я, значит, нет?
— Ты умеешь впечатлять. Это другое.
Он рассмеялся.
С ним всегда было легко говорить.
Вот в этом и была проблема.
Легко. Смешно. Живо.
Но когда он стоял рядом, я не чувствовала того внутреннего замирания, той опасной тишины под кожей, которая рождалась рядом с Альбертом даже в молчании.
На стрельбе Марк вёл себя именно так, как и должен был вести себя Марк: азартно, ярко, весело, чуть провокационно. Подначивал меня, смеялся, комментировал мои промахи так, что я то закатывала глаза, то сама начинала смеяться.
А потом в какой-то момент встал у меня за спиной.
Совсем близко.
Как это всегда делают в дурацких романтических сценах.
Его грудь почти коснулась моей спины. Одна рука легла поверх моей, помогая держать лук, вторая поправила положение локтя.
— Расслабь плечи, — сказал он тихо. — Нет, не так. Вот… да.
Любая нормальная девушка, наверное, в этот момент должна была хотя бы немного поплыть.
Но я не поплыла.
Наоборот.
Мне вдруг отчаянно захотелось сделать шаг в сторону.
Не потому, что было неприятно. Нет. Марк был тёплым, красивым, живым. От него пахло чем-то свежим, мужским, слишком правильным для такой сцены. И всё же…
Я не хотела в нём растворяться.
Не хотела откидываться на него спиной. Не хотела, чтобы он держал меня так долго. Не хотела этой близости — именно с ним.
И это открытие ударило по мне сильнее, чем мог бы любой поцелуй.
Потому что с Альбертом всё было наоборот.
Когда Альберт обнимал меня на катке, я этого хотела. Больше того — пару раз я сама почти нарочно позволяла себе падать, чтобы снова оказаться в его руках. Мне хотелось его близости. Хотелось его ладоней. Хотелось этой его тихой силы, которая не спрашивает, но и не давит.
А с Марком — нет.
С Марком я могла шутить часами. Могла болтать обо всём подряд. Могла смеяться, спорить, подкалывать его, идти с ним куда угодно и не уставать.
Но я не хотела, чтобы он прижимал меня к себе.
И это было жестоко.
Потому что он этого хотел.
Я чувствовала.
Не так, как Альберт — тихо, из глубины, через взгляд и паузы. А по-марковски — прямо, жарко, телесно, без масок.
Он хотел касаться меня. Хотел чувствовать. Хотел быть ближе.
А я — отодвинулась.
Совсем чуть-чуть.
Этого хватило.
Он сразу заметил.
Конечно, заметил.
Марк вообще был слишком живым, чтобы не замечать подобных вещей.
Но, к моему удивлению, не стал давить.
Просто убрал руки и отошёл на полшага.
— Всё, дальше сама, — сказал он с лёгкой улыбкой. — А то ещё решишь, что я злоупотребляю положением инструктора.
Я попыталась рассмеяться, но внутри у меня уже неприятно сжалось.
Потому что он перевёл всё в шутку. А я поняла, что он понял.
В кино стало только хуже.
Точнее — яснее.
Мы сидели рядом в темноте, экран светился перед нами, вокруг шуршали попкорном, кто-то смеялся на задних рядах, а я всё сильнее осознавала, что у меня внутри идёт совсем не тот процесс, который должен идти на свидании с человеком, выбирающим тебя.