Альберт спал.
Лежал на боку, лицом ко мне, и во сне выглядел спокойнее. Совсем без этой своей дневной собранности, без полуулыбок, без пристального взгляда, который обычно заранее знает, как заставить меня смутиться.
Сейчас он был просто… красивый.
Тихий.
Настоящий.
И от этого мне стало так нежно, что я несколько секунд просто лежала и смотрела на него, боясь даже шевельнуться.
Одна моя ладонь лежала у него на груди . Ничего слишком смелого. Ничего такого, что заставило бы меня вспыхнуть от стыда.
И именно это, наверное, трогало сильнее всего.
Потому что мы правда просто спали рядом.
И этого оказалось достаточно, чтобы внутри у меня всё стало другим.
Я осторожно, очень осторожно подняла взгляд на его лицо.
У него дрогнули ресницы.
Я замерла.
Потом он открыл глаза.
Не резко.
Медленно, как человек, который просыпается в хорошем сне и сначала хочет понять, не исчез ли он.
Несколько секунд он просто смотрел на меня, ещё не говоря ни слова.
И в этом первом утреннем взгляде было столько тихой, тёплой радости, что у меня сразу защемило где-то под сердцем.
— Доброе утро, — сказал он шёпотом.
Голос у него был ещё сонный, низкий, мягкий.
Совсем невыносимый.
— Доброе, — ответила я так же тихо.
И почему-то после этих двух слов в комнате стало ещё тише.
Мы не двигались.
Не спешили вставать.
Не делали вид, что это всё мелочь.
Я чувствовала, как у него под моей ладонью ровно бьётся сердце.
Он, кажется, чувствовал, как я от этого снова начинаю дышать чуть глубже.
— Ты хорошо спала? — спросил он.
Я кивнула.
— Очень. Слишком хорошо. Это подозрительно.
Он чуть улыбнулся.
— Я тоже.
И вот тут мне стало особенно странно и особенно сладко.
Потому что раньше мои утра были другими.
Холодными. Организованными. А это утро было живым.
Тёплым.
Почти домашним.
И от одной мысли об этом я опять почувствовала, как внутри всё наполняется чем-то новым и хрупким.
Я хотела убрать руку с его груди, просто потому что от осознания собственной близости к нему мне стало слишком волнительно.
Но он, ещё не проснувшийся до конца, чуть сильнее накрыл мою кисть своей ладонью, как будто даже с просони не хотел, чтобы я отодвигалась слишком далеко.
Это движение было таким сонным, таким естественным, что я невольно улыбнулась.
— Что? — спросил он, замечая мою улыбку.
— Ничего.
— Врёшь.
— Немного.
— Тогда расскажи.
Я помедлила.
Потом всё-таки призналась:
— Мне просто странно, что ты проснулся и не начал сразу меня смущать.
Он тихо усмехнулся.
— Я ещё не до конца проснулся. Дай мне минуту.
Я закатила глаза.
— Вот. Уже лучше. Узнаю тебя.
Он, наконец, чуть шевельнулся. Не отпуская меня резко, а наоборот — как будто осторожно проверяя, не нарушит ли этим наше утро.
Потом его взгляд скользнул ниже.
На мою руку у него на груди.
Потом на мою ногу, которая за ночь, кажется, придвинулась к нему чуть ближе, чем я собиралась.
Потом снова в мои глаза.
И в этом взгляде уже начала появляться знакомая искра.
Пока ещё тихая.
Но я-то знала: если искра появилась, дальше всё может быстро стать опасным.
— Значит, — очень невинно начал он, — ты во сне опять придвинулась ко мне сама.