Мама отвела взгляд.
Наверное, впервые за весь вечер не как стратег, а как женщина, которая пытается соотнести услышанное с тем сыном, которого знала всегда.
— А Алиса? — спросила она тихо.
И вот здесь мне уже не понадобилось время на ответ.
— С ней всё иначе. Совсем иначе. С ней мне хочется жить, а не просто правильно поступать. С ней я впервые вообще понял, что такое нести человека внутри головы постоянно. Не как красивую мысль, а как часть своей реальности. Я был готов воевать с тобой, да. И именно она объяснила мне, что дело не в войне. Что я сам виноват. Что я ни разу не привёл девушку к тебе спокойно, как взрослый сын. Ни разу не попросил благословения на отношения с той, кто мне действительно по-настоящему нравится. Ни разу не дал тебе шанса увидеть это не через скандал.
Мама слушала молча.
Очень внимательно.
Алиса. Утро после этого разговора
Утро после этого разговора наступило слишком быстро.
Я проснулась не от будильника.
От тишины.
Такой странной, глубокой, почти прозрачной тишины, которая бывает только после дней, когда тебя долго трясло изнутри, а потом вдруг всё на несколько часов отпускает. Не потому, что опасность ушла. А потому, что душа просто не может больше держать такой накал и на время стихает сама.
Я лежала, не открывая глаз, и пыталась понять, где я, какой сегодня день и почему мне кажется, что за одну неделю я прожила полгода.
Потом вспомнила.
Дарья Сергеевна. Декан. Кабинет. Парк. Кафе. Разговор о будущем. Его руки у двери. Его слова.
И от одного воспоминания о его голосе у меня по телу прошла такая знакомая уже, слишком тёплая волна, что я резко открыла глаза и уставилась в потолок.
— Нет, — пробормотала я в пустую комнату. — Так быстро с ума не сходят.
Телефон лежал на тумбочке.
Я взяла его почти сразу, ещё до того, как окончательно села на кровати.
Сообщение от Альберта пришло в семь утра.
“Доброе утро. Разговор был долгим. Не идеальным, но важным. Позвоню, как только ты проснёшься. И да — ты всё ещё моя самая опасная любимая проблема.”
Я перечитала это три раза.
Потом ещё раз.
И только потом поняла, что улыбаюсь, как идиотка, уткнувшись лицом в подушку.
Проклятье.
Я уже слишком сильно привыкала к нему.
С этим срочно нужно было что-то делать.
Например, позвонить ему.
Но не успела.
Телефон загорелся входящим.
Алли.
Я ответила сразу.
— Доброе утро.
— Доброе, — сказал он.
И вот от этого его спокойного, низкого, живого утреннего голоса у меня внутри опять всё предательски сжалось.
Слишком по-домашнему.
Слишком близко.
Слишком будто уже моё.
— Ты уже не спишь?
— Уже нет. После твоего сообщения и не могла бы.
— Это хороший знак или я снова мешаю твоей нервной системе жить спокойно?
— Второе. Но уже в приятной форме.
Я услышала его улыбку.
Не увидела — именно услышала.
— Тогда докладываю, — сказал он. — Мама жива. Я тоже. Дом не сгорел. Это уже можно считать семейным прорывом.
Я села, подтянув одеяло к коленям.
— И?
На секунду он замолчал.
— И она не смягчилась внезапно до состояния пушистой феи, если ты об этом.
— Я и не надеялась.