— Да.
— Я думала, останешься у неё.
Я покачал головой.
— Нет. Так было бы неправильно.
В её глазах едва заметно дрогнуло что-то похожее на облегчение. Очень глубоко. Очень быстро. Но я успел заметить.
— Это она сказала? — спросила мама.
— Мы оба так решили.
Она медленно кивнула.
— Умно.
— Да, — ответил я спокойно. — Очень.
На этот раз пауза получилась длиннее.
Потом я сказал:
— Спасибо.
Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.
— За что именно?
— За сегодняшний день. За то, что ты не довела дело до конца. За то, что не дала им меня раздавить окончательно через академию. И… — я чуть выдохнул, — за твою самую строгую сотрудницу в роли наблюдателя. Это было очень красиво и очень хитро.
Мама смотрела на меня молча.
Потом чуть приподняла бровь.
— Ты понял.
— Конечно. Слишком уж вовремя она появилась и слишком точно задавала те вопросы, которые могли сдвинуть разговор. Это не выглядело как прямая помощь. И именно поэтому сработало.
Мама отвела взгляд к чашке.
— Я не могла после утреннего разговора с ней сделать вид, что ничего не услышала.
Я подался чуть вперёд.
— Значит, услышала?
Она усмехнулась.
Едва заметно.
— Не торжествуй раньше времени. Услышать — не значит согласиться.
— Я и не торжествую.
— Нет? А выглядишь подозрительно довольным.
— Я просто рад, что ты не пошла до конца в том, что утром ещё казалось тебе правильным.
Она долго смотрела на меня.
Потом сказала очень ровно:
— Альберт, ты должен понимать одну вещь. Я остановилась не потому, что сдалась. А потому, что впервые увидела перед собой не очередную девушку, увлечённую тобой, а человека, который думает, чувствует и держится. Это не снимает моих опасений. Но меняет качество разговора.
Я выдохнул.
Медленно.
Это было больше, чем я ожидал услышать в первый же вечер.
— Я знаю, — сказал я. — И для меня это уже много.
Мама поставила чашку на столик.
— А для меня важно другое. Что мой сын, вместо того чтобы привести ко мне девушку познакомиться, сначала довёл всё до состояния, при котором я узнавала о ваших отношениях по кускам, скандалам, охране, чужим фото и его собственной ярости.
Я опустил взгляд.
Потому что здесь она была права.
Болезненно. Неприятно. Но безоговорочно права.
— Ты хочешь знать, что я думаю? — спросила она.
— Да.
— Я думаю, что ты сам очень долго не понимал глубину своих чувств. И когда понял — повёл себя не как взрослый мужчина, а как мальчик, который вдруг решил, что теперь весь мир должен срочно перестроиться вокруг его любви.
Я невольно усмехнулся.
Горько.
— Пожалуй.
— Не “пожалуй”, Альберт.
— Да. Ты права.
Она чуть наклонила голову.
Её голос стал тише.
— Что ты чувствовал к той девушке до Алисы?
Я сразу понял, о ком она.
О Лоре.
О той истории, которая когда-то казалась большой и важной, а теперь виделась совсем иначе.
Я долго молчал.
Потому что ответ был неприятный.
Для меня самого.
— Ответственность, — сказал я наконец. — Уважение. Привязанность, может быть. Нежность. Но не больше.
Мама смотрела очень внимательно.
— И поэтому ты не страдал?
Я покачал головой.
— Не так, как должен был бы страдать, если бы правда любил. Мне было… неловко, виновато, тяжело из-за того, что ей пришлось пережить из-за меня. И я до сих пор чувствую вину перед ней. Потому что ей было сложно, а я не мог дать ей того, что она заслуживала. Но меня не рвало изнутри. Не было ощущения, что без неё рушится что-то в мире. Не было страха потерять именно её. Был стыд за то, что я не чувствую достаточно.