— Я не защищаю её. Я просто понимаю мотив.
— Это ещё опаснее.
— И ещё, — упрямо продолжила я, — не надо делать из меня жертву. Если честно, я даже рада.
Он моргнул.
— Чему именно ты рада?
— Тому, что меня наконец вытолкнули из этой дыры.
Я махнула рукой в сторону общежития.
— Да, здесь дёшево. Но общая кухня, общий душ, ворованая еда из холодильника, люди, которые живут как свиньи… я давно уже думала, что хочу квартиру. Просто всё откладывала. Боялась. А теперь меня, по сути, лишили возможности откладывать.
На его лице медленно появилось что-то очень тёплое.
— И ты снова говоришь как моя мать.
— Хватит уже сравнивать меня с ней.
— Не могу. Ты с каждым словом только сильнее убеждаешь меня, что ты идеально мне подходишь.
— Я тебе уже сказала: твоя женщина должна быть сильной, умной и волевой. Как она.
— Да. И я снова повторяю: это ты.
Я хотела съязвить. Честно.
Но не успела.
Потому что он вдруг, словно между прочим, добавил:
— Моя мать тоже сирота.
Я замерла.
— Что?
Он смотрел на меня серьёзно.
— Об этом почти нигде нет.
— Подожди. Но у тебя же есть бабушка и дедушка. Я находила информацию.
Он усмехнулся.
— Видишь? Ты уже делаешь ровно то, что сделала бы она. Наводишь справки о моей семье.
Я скрестила руки на груди.
— Не уходи от темы.
И он не ушёл.
Рассказал спокойно. Без пафоса. Но чем дальше я слушала, тем отчётливее понимала: эта семья вообще не так проста, как кажется снаружи.
Его мать рано потеряла родителей. Скиталась по родственникам. Была никому не нужна, пока не оказалась у самых дальних — тех, кто всего добился сам и в итоге принял её как родную. Потом выросла. Сама строила своё дело. Не хотела зависеть. Не хотела быть обязанной. Даже помощь воспринимала почти как поражение.
И где-то посреди этого рассказа я вдруг поймала себя на том, что уже не просто слушаю про Дарью Сергеевну.
Я слушаю ключ к тому, почему она такая.
Почему контролирует. Почему не доверяет. Почему вмешивается. Почему предпочитает ударить первой.
— А твой отец? — спросила я, когда он замолчал.
Он качнул головой.
— Пока не готов.
— Тогда зачем ты вообще всё это мне рассказываешь?
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Чтобы ты понимала, с кем имеешь дело.
От этой фразы по мне прошёл холодок.
А потом зазвонил его телефон.
Он достал его, глянул на экран — и на лице мелькнула короткая, почти обречённая усмешка.
— Мама, — сказал он мне одними губами.
Я чуть не рассмеялась.
Конечно.
Он ответил, отошёл на полшага, говорил недолго. Я слышала только конец:
— Ничего лишнего я не рассказываю ей о тебе. Мам… я люблю тебя. Да. Знаю.
Когда он убрал телефон, я подняла брови.
— Серьёзно? Мама я люблю тебя?
Он посмотрел на меня уже совсем по-другому. Игриво. Осторожно. Опасно.
— Ты велела говорить ей это чаще.
— А ты, значит, такой послушный мальчик?
— Только когда ты командуешь.
Ох.
Вот после этого внутри у меня резко стало жарко.
Нужно было срочно перевести всё во что-то другое.
И именно тогда я заметила пуговицу.
На его рубашке одна отличалась едва заметно. Чуть толще. Чуть матовее. Совсем немного, но я бы не заметила, если бы однажды в школе мой друг детства не притащил похожую штуку, украденную у отца.