Он чуть сильнее прижал меня к себе, и я почувствовала, как у него сбилось дыхание.
— Я тоже очень хочу остаться.
Я закрыла глаза.
На секунду.
Потом всё-таки выдохнула:
— Но если ты сейчас снова не приедешь домой ночевать, Дарья Сергеевна решит, что я именно этого и добиваюсь. Что просто затащила тебя в постель, и ты из-за этого идёшь против неё.
Он чуть отстранился, чтобы видеть моё лицо.
— А ты об этом уже подумала.
— Конечно. Я сегодня вообще слишком много думаю.
— И очень раздражающе права.
— Спасибо.
Он провёл большим пальцем по моей щеке.
Очень медленно.
— Ты хочешь, чтобы я сегодня вернулся к ней не как побеждённый сын, а как взрослый мужчина, который не прячется и не воюет?
— Да, — сказала я тихо. — И ещё потому, что… если у нас правда будет будущее, я не хочу, чтобы оно начиналось с ощущения, будто я увела тебя из дома в момент, когда нужно было остаться в семье.
Он долго смотрел на меня.
Так, что у меня снова дрогнуло всё внутри.
Потом тихо сказал:
— Ты даже не представляешь, насколько ты сейчас важнее любого желания просто остаться с тобой в этой квартире.
Я слабо улыбнулась.
— Представляю. Именно поэтому и отправляю тебя.
Он наклонился и поцеловал меня.
Долго. Не страстно. Не жадно.
Так, как целуют перед разлукой не на неделю и не на год, а всего на ночь — и всё равно с ощущением, будто оставляешь тут часть себя.
Когда он отстранился, мы ещё несколько секунд стояли слишком близко друг к другу.
Потом я тихо сказала:
— Поезжай. И… будь с ней не только сыном, который защищает меня. Будь ещё и тем сыном, по которому она, возможно, уже давно скучает.
Он чуть улыбнулся.
Очень тепло.
— Ты удивительная.
— Нет. Просто не хочу, чтобы завтра она опять проснулась только бизнес-леди.
— Я постараюсь.
Он поцеловал меня в лоб, нехотя отпустил и ушёл.
А я ещё долго стояла в прихожей, слушая тишину после закрывшейся двери и пытаясь не думать о том, как сильно мне уже не хватает его присутствия.
Альберт. Разгорор с мамой
Альберт
Дом встретил меня непривычной тишиной.
Не тяжёлой. Не ледяной.
Скорее настороженной.
Такой, какая бывает после очень долгого, очень плохого дня, когда никто уже не хочет продолжать сражение на повышенных тонах.
Свет в гостиной горел.
Мама сидела в кресле у окна.
Без ноутбука. Без папок. Без телефона в руке.
Просто сидела, откинувшись на спинку, с чашкой давно остывшего чая, и смотрела в темноту за стеклом.
Я остановился в дверях.
На секунду мне вдруг стало очень ясно, как редко я за последнее время вот так просто входил к ней без внутренней готовности к конфликту.
— Я дома, — сказал я тихо.
Она повернула голову.
И на её лице не было ни удивления, ни холода.
Только усталость.
Очень человеческая.
— Я вижу, — ответила она.
Я вошёл, снял пиджак, небрежно положил его на спинку дивана и подошёл ближе.
— Можно?
Она кивнула на кресло напротив.
Я сел.
Несколько секунд мы просто молчали.
И это молчание не резало. Наоборот — будто бы впервые за долгое время между нами не было необходимости сразу же выставлять щиты.
— Ты всё-таки приехал, — сказала мама первой.