Я даже не сразу поверила, что услышала это вслух.
— Что значит “выселяют”? — спросила я очень спокойно. Слишком спокойно. — За что?
— За грязь в комнате.
Я уставилась на него.
Потом коротко, без улыбки, переспросила:
— За что?
— За… нарушение санитарных норм.
Вот тут я уже почти засмеялась.
Не от веселья. От шока.
— Пётр Иванович, — сказала я тихо, — посмотрите мне в глаза и повторите ещё раз. Про какую грязь вы говорите? У меня в комнате чище, чем у вас в будке охраны.
Он виновато отвёл взгляд.
— Есть акт.
— Кто его составлял?
Молчание.
— Кто может подтвердить, что у меня в комнате была грязь?
И вот тут меня наконец пронзило.
Я живу одна. Плачу за двоих. Никого не подселяю. Никто не заходит. Никто не видит.
Идеальная схема.
— Ах вот оно что, — сказала я уже совсем другим голосом. — Конечно. Очень удобно. Я живу одна, значит, подтвердить ничего не может никто.
Пётр Иванович сжал губы.
— Алисочка… не сердись. Ты сможешь это оспорить, я знаю. Но лучше уж так, чем если бы придумали что-нибудь похуже.
Я посмотрела на него внимательно.
И поняла.
Не он. Не комендантша. Не чья-то мстительная соседка.
Это пришло сверху.
— Было распоряжение, — тихо сказала я. — Да?
Он едва заметно кивнул.
И от этого кивка у меня внутри всё похолодело.
Потому что одно дело — когда тебя выживает из общежития мелкая местная власть. И совсем другое — когда кто-то просто дотягивается до твоей жизни сверху и двигает её, как ненужный стул.
Я медленно обвела взглядом окна.
На меня смотрело пол-общежития.
Конечно.
Шторы приподняты. Лица в окнах. Тени за стеклом.
Всё как всегда, когда у кого-то на этаже беда: чужое горе мгновенно становится бесплатным вечерним сериалом.
Мне захотелось сгореть на месте.
— Когда я смогу забрать остальные вещи? — спросила я, заставляя себя говорить ровно. — И кто вообще собирал мою комнату?
— Евдокия Петровна, — виновато ответил он. — Я бы не стал трогать женские вещи, ты же знаешь.
Вот это почему-то резануло особенно.
Какая-то чужая женщина рылась в моих полках. В моих тетрадях. В моих вещах. В моём порядке.
В моём единственном маленьком мире, где всё было только моим.
— Я хочу зайти в комнату, — сказала я. — Мне нужны документы, зарядка, ноутбук и часть вещей.
— Нельзя.
— Что значит нельзя?
— Скажи, что нужно. Вынесем.
— Вы не имеете права, — резко сказал Альберт.
Я даже не обернулась.
Только подняла руку, останавливая его.
Потому что если сейчас он вмешается, всё станет ещё хуже.
Потому что и так уже всё слишком ясно.
Пётр Иванович смотрел на меня почти с отчаянием.
— Алисочка, прости. Пока я ничем не могу помочь. Но если не найдёшь, где переночевать, звони мне. Ты знаешь мой номер.
Вот за это я его чуть не обняла.
Потому что в мире, где тебя только что вышвырнули на улицу с чемоданом, даже простая человеческая фраза звучит как чудо.
— Спасибо, — сказала я. — Я сниму номер в отеле на ночь. А завтра буду искать квартиру.
Я взялась за ручку чемодана.
Руки у меня не дрожали.
Вот что самое страшное.
Меня не трясло. Я не плакала. Не кричала.
Я будто стала очень собранной, очень холодной.