Я не просто загорелась.
Меня накрыло.
Тем самым чувством, когда мечта вдруг перестаёт быть мечтой и становится пространством, в котором можно ходить, открывать окна, смотреть на углы, считать розетки и уже видеть, где что будет стоять.
Мы снова спустились на первый этаж, и я уже не смотрела на него как на пустое помещение.
Я смотрела на него как на начало своей жизни.
— Здесь нужно всё отмыть, — пробормотала я, обходя зал. — Просто сначала до человеческого вида. Потом уже думать про стены, свет, мебель…
Я наклонилась, провела пальцем по подоконнику и показала ему серую полосу пыли.
— Видишь? Оно как будто ждало.
Он стоял чуть позади и смотрел на меня так, будто именно этого и хотел: не впечатлить меня цифрами, а увидеть, как я сама начинаю принадлежать этому месту.
— Хочешь начать прямо сейчас? — спросил он.
Я резко повернулась к нему.
— Можно?
Он улыбнулся.
— Алиса, это первое здание в моей жизни, где я заранее знал: если ты зайдёшь сюда, то долго стоять спокойно не сможешь.
Я фыркнула, но уже через две минуты закатывала рукава.
Конечно, нормальной уборкой это назвать было нельзя. Скорее каким-то счастливым, сумбурным началом. Мы нашли в подсобке старые вёдра, несколько тряпок, коробку с перчатками, воду подключили только на первом этаже, и я с таким азартом взялась отмывать широкое окно у входа, будто это уже был не пыльный стеклопакет, а витрина моего будущего магазина.
— Ты выглядишь пугающе довольной, — заметил Альберт, неся ведро с чистой водой.
— Я и есть пугающе довольная.
— Нормальные девушки на свиданиях просят цветы, кофе, комплименты…
— А мне, пожалуйста, швабру и право отмыть собственную мечту.
— Какая же ты всё-таки удивительная женщина.
Я даже не обернулась.
Потому что от таких фраз мне всё ещё становилось слишком хорошо.
Мы убирались несколько часов.
Не всерьёз, не до конца, но достаточно, чтобы из помещения начала проступать жизнь.
Сначала в окна стало входить больше света. Потом пол под слоем пыли оказался красивее, чем казался. Потом стены уже не выглядели безнадёжными. Потом первый этаж перестал быть просто “старым пустым залом” и начал становиться местом, в котором можно дышать.
Альберт помогал без показной галантности и без этого раздражающего “отойди, я всё сделаю сам”.
Вот за это я и была ему благодарна почти болезненно.
Он не отнимал у меня дело.
Не перехватывал контроль.
Не превращал мою мечту в свой красивый проект.
Он просто был рядом.
Подавал воду. Двигал тяжёлое. Поддерживал лестницу. Вытирал то, что мне было неудобно. Иногда молчал. Иногда шутил. Иногда просто смотрел так, будто сам счастлив от того, что я сейчас счастлива.
И именно это каждый раз било по мне сильнее, чем его поцелуи.
Потому что я привыкла жить иначе.
Сама.
Рассчитывать только на себя. Тащить только своё. Не ждать помощи, потому что помощь почти всегда означает зависимость, а зависимость — угрозу.
А с ним вдруг оказалось возможно другое.
Помощь без унижения. Присутствие без давления. Забота без захвата.
И это было настолько новым, что местами пугало меня не меньше, чем радовало.