— Алиса!
— Ладно! — не выдержала я и сунула ей телефон. — Только не читай вслух.
Она взяла его.
Прочитала.
Потом перечитала.
Потом, конечно же, начала читать вслух — нарочно растягивая слова и играя бровями так, будто сейчас умрёт от счастья:
— “Хооочууу, чтобы ты сегодня думала тооолько о нашем поцелуе…” — она подняла на меня взгляд. — Уже прекрасно. Идём дальше. “И о разорванной рубашке…”
Тут она замерла.
Потом медленно перевела взгляд с телефона на меня.
— Подожди.
Я уже знала этот тон.
Это был тон женщины, которая почуяла сплетню столетия.
— Не надо, — предупредила я.
— Нет, подожди. Разорванной рубашке? Тёплые руки на его теле? Затуманенный взгляд? — она снова уткнулась в экран. — Господи, Алиса, что я вообще пропустила? Ты где успела стать такой горячей женщиной? Это было здесь? В этом номере? До моего приезда? На ковре? На столе? У окна?
— Да прекрати ты! — вспыхнула я.
— Тогда где?
Я закрыла лицо ладонями.
— Неважно.
— Для меня очень даже важно.
— Всё как-то… само получилось.
— О-о-о, это вообще моя любимая формулировка, — моментально оживилась она. — “Само получилось” — это всегда самое интересное.
Я отняла ладони от лица и посмотрела на неё честно.
Очень честно.
— Это было слишком. И слишком… сильно. И если я начну рассказывать, мне снова станет жарко, стыдно и хорошо одновременно, а я не готова проживать это второй раз прямо сейчас.
Мари на секунду даже притихла.
А потом уже совсем другим, мягким голосом сказала:
— Вот теперь я тебе верю окончательно. Это не развлечение. Ты реально влюбилась.
Я отвернулась.
Потому что она снова попала в точку.
— Я, может быть, просто оголодала по вниманию и ласке, — пробормотала я.
Откровения с подругой
После ужина, который нам всё-таки заказал Марк, мы с Мари проговорили почти до утра.
Сначала я ещё пыталась держаться. Говорить дозированно. Что-то смягчать. Что-то обходить. Не лезть в самое живое. Но рядом с ней это почему-то быстро стало невозможным. Или ненужным.
И я рассказала всё.
Про кухню в общежитии. Про два поцелуя. Про письма. Про каток. Про мать Альберта. Про выселение. Про разорванную рубашку. Про то, как страшно мне от того, что я уже не могу врать самой себе.
С каждым новым признанием мне становилось легче.
Не сразу. Не резко. Но как будто внутри один за другим развязывались узлы.
Я вдруг с удивлением поняла, что делиться чувствами — это не всегда слабость. Иногда это спасение. Особенно если человек напротив не лезет с пустыми советами, не осуждает, не смотрит с жалостью, а просто сидит рядом и держит твою правду так, будто она не обуза, а что-то ценное.
Мне было так тепло от этого, что я несколько раз за ночь называла Мари сестрой, любимой подругой, самым родным человеком — и, кажется, ей это правда нравилось. Она не отмахивалась, не шутила слишком жёстко, только улыбалась и иногда смотрела на меня так, будто давно ждала, когда я перестану закрываться хотя бы перед ней.
А потом, ближе к утру, среди всех этих признаний, вина, смеха, вздохов и бесконечного “нет, ты только послушай, что было дальше”, мы вдруг пришли к совершенно практичному решению.