Вернувшись в квартиру, мы с Мари ахнули.
У каждой в комнате стоял букет.
Мой был, конечно, раза в четыре больше.
Её это почему-то только развеселило.
Меня — не очень.
Потому что срезанные цветы я любила меньше, чем живые растения, и он, кажется, должен был это знать.
Я уже собралась что-то сказать, когда вдруг увидела за кроватью два горшка.
Живые.
Аккуратные.
Красивые.
Я медленно повернулась к нему.
Он стоял в дверях и очень внимательно следил за моей реакцией.
— Водитель не знал, куда их поставить, — сказал он. — А я решил сначала спрятать. Хотел посмотреть, что ты скажешь про букет.
Я уставилась на него.
Мари фыркнула с порога:
— Вы точно стоите друг друга. Честное слово. Испытываете, проверяете, считываете, тестируете. Идеальная пара контрол-фриков. У меня аж мурашки.
И ушла.
А мы с Альбертом остались смотреть друг на друга.
Я подошла ближе.
— А я, между прочим, хотела просто поцеловать тебя в щёку, — сказала я тихо. — И сказать, что если бы ты подарил мне только срезанные цветы, то я бы немного расстроилась. А если бы сразу отдал мне эти горшочки — тогда, может быть, получила бы от меня кое-что получше.
Он смотрел на меня слишком внимательно.
Слишком спокойно.
И именно от этой его спокойной внимательности у меня внутри всегда начинало что-то плавиться раньше, чем я успевала себя остановить.
— Кое-что получше? — переспросил он негромко.
Я кивнула, будто это всё ещё шутка.
Хотя мы оба уже понимали, что шутка заканчивается.
— Но ты решил меня проверить, — продолжила я. — Посмотреть, начну ли я дуться, устраивать драму или делать вид, что не заметила. Так что нет, Алли. В этот раз я первая играю с тобой.
Я встала на цыпочки и легко, почти дразняще коснулась его губ своими.
Коротко.
Нежно.
Так, будто это всего лишь маленькая награда. Почти невинная.
— Вот это — благодарность за то, что ты не забыл, — шепнула я.
Я даже не успела отстраниться до конца.
Потому что в следующее мгновение он поймал меня.
Не резко. Не грубо. Но так уверенно, что у меня сразу перехватило дыхание.
Его ладонь легла мне на талию и притянула обратно к нему — ближе, чем я собиралась позволить. Вторая рука поднялась к моему лицу, пальцы скользнули в волосы у виска, и он посмотрел на меня так, что весь мой лёгкий, насмешливый настрой рассыпался в одну секунду.
В его взгляде уже не было игры.
Только нежность. И голод. Тихий, долго сдерживаемый, почти болезненный.
Стесняюсь внутренней бури
почти задыхаясь от смеха. — Я зашла сказать, что у нас соль закончилась, а тут у вас такое… такое… Алиса, у тебя шея горит! Альберт, а у тебя вообще лицо человека, которого надо срочно либо женить, либо запереть!
— Мари! — выдохнула я, чувствуя, что сейчас просто сгорю заживо.
— Что “Мари”? Я молчу! Всё, я молчу! — она подняла руки, отступая назад. — Просто дверь бы хоть закрывали, безобразники. А то я чуть бутылку не уронила от увиденного. Продолжайте… в смысле, не продолжайте! В смысле — делайте что хотите, но я ничего не видела! Почти!
И с этими словами она вылетела обратно, но уже из коридора всё равно донеслось её громкое, довольное: