Но даже сквозь слёзы я уже понимала главное.
Завтра мне придётся с ними говорить.
Потому что мы учимся в одной группе. Потому что мы не можем исчезнуть из жизни друг из друга за одну ночь. Потому что я не смогу просто сделать вид, что ничего не произошло.
И потому что теперь мне нужна правда.
Вся.
Два письма
Говорить с ними я не могла.
Не после той кухни. Не после двух поцелуев. Не после фразы про какой-то договор, которая застряла у меня в голове хуже занозы.
Я почти не спала. В комнате было душно, потом холодно, потом снова душно. Я то натягивала на себя плед, то сбрасывала его ногами. Несколько раз брала телефон, чтобы написать им хоть что-то — хотя бы одно короткое, злое сообщение. Но каждый раз откладывала.
Потому что не знала, с чего начать.
Почему вы молчали? Что именно между вами было “договорено”? С каких пор я перестала понимать собственную жизнь? Почему вы оба решили всё за меня? Что теперь делать с нашей дружбой?
Под утро я поняла, что если увижу их лицом к лицу, то либо расплачусь, либо сорвусь. А может, и то и другое сразу.
Поэтому я села за стол и достала два чистых листа.
Писать оказалось легче, чем дышать.
Я написала одно письмо. Потом переписала его заново — аккуратнее, ровнее, без лишней истерики, без клякс, без дрожащих слов. Потом переписала ещё раз, уже совсем начисто. И только после этого сделала копию от руки — слово в слово. Одно письмо для Альберта. Одно для Марка.
Одинаковые вопросы. Одинаковая правда. Одинаковая просьба: не подходить ко мне с объяснениями, пока я сама не буду готова их услышать.
Я долго смотрела на два конверта у себя на столе.
Белые. Обычные. Как будто внутри не лежала вещь, которая могла либо спасти нас троих, либо добить окончательно.
На следующее утро я собралась особенно тщательно. Не потому, что хотела выглядеть красиво — наоборот. Мне просто нужен был мой порядок. Чисто выглаженная рубашка, волосы собраны, тетради сложены ровно, ручки в боковом кармане сумки, ключи отдельно. Когда внутри всё рушится, начинаешь цепляться за простые вещи.
Они уже ждали меня у корпуса.
Оба.
Конечно.
Я заметила их ещё издалека и на мгновение едва не развернулась обратно. Но было поздно — Марк уже увидел меня. Лицо у него изменилось сразу. Он шагнул вперёд, потом будто вспомнил, что не имеет права, и остановился. Альберт просто смотрел.
Боже, как же мне было тяжело видеть их обоих.
Ещё вчера я знала, кто они для меня. Сегодня — уже нет.
Я подошла ближе, поздоровалась коротко, почти официально, и, не давая им вставить ни слова, протянула каждому по конверту.
— Я пока не готова говорить, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но у меня есть вопросы. Очень много вопросов. Ответьте честно. Пожалуйста.
Марк взял конверт так осторожно, будто внутри лежало что-то хрупкое. Альберт — так, будто заранее понимал вес каждого слова внутри.
Никто из них не стал спорить.
— Хорошо, — тихо сказал Альберт.
Марк только кивнул.
И вот это их послушание вдруг ранило меня ещё сильнее, чем если бы они начали оправдываться.
На парах они сидели рядом со мной, как обычно.