Его губы коснулись моих мягко, почти невесомо — и именно эта осторожность разбила меня сильнее всего.
Это не было игрой. Не было ошибкой. Не было “ну вдруг получится”.
Это был поцелуй человека, который давно любит и всё это время молчал.
У меня подкосились колени.
На какую-то страшную секунду мир исчез. Осталась только его ладонь у моего лица, тишина между нами и это невозможное, позднее, слишком честное прикосновение.
А потом дверь кухни распахнулась.
— Какого чёрта?!
Голос Марка ударил по комнате, как выбитое стекло.
Я отшатнулась так резко, что едва не врезалась в стол. Альберт отступил на шаг. В дверях стоял Марк, и я никогда ещё не видела его таким.
Не злым — хуже.
Задетым.
Взбешённым.
Будто у него вырвали что-то живое прямо из рук.
Он пересёк кухню в два шага и с такой силой толкнул Альберта в плечо, что тот ударился спиной о край подоконника.
— Ты что творишь? — голос Марка дрожал от ярости. — Мы же договорились.
У меня по спине пробежал холод.
— Что значит “договорились”? — спросила я, но меня будто никто не услышал.
Альберт выпрямился. На его лице по-прежнему не было ни паники, ни стыда — только странная, почти болезненная собранность.
— Марк, успокойся.
— Не указывай мне, что делать! — рявкнул тот. — Ты полез к ней у меня за спиной.
— У тебя за спиной? — я уставилась на них обоих. — Вы вообще понимаете, что я здесь стою?
Марк коротко посмотрел на меня. И на одно мгновение в его лице мелькнуло что-то, от чего мне стало ещё хуже: не только злость. Не только ревность. Боль.
Но уже через секунду он снова повернулся к Альберту.
— Сколько? — резко бросил он. — Сколько ты ещё собирался строить из себя святого?
Альберт провёл ладонью по лицу, как будто терпение, в котором он жил годами, только что дало первую трещину.
— Я не строил.
— Да что ты? — Марк усмехнулся коротко, без капли веселья. — Ты просто ждал, пока я отвернусь?
— Я ждал слишком долго, — сказал Альберт.
И вот тут внутри у меня что-то оборвалось окончательно.
Потому что это уже не звучало как случайность.
Не звучало как сиюминутный порыв.
Это звучало так, будто между ними давно существовало что-то, о чём я даже не подозревала. Что-то, связанное со мной. Что-то, от чего мне почему-то стало одновременно страшно и обидно.
— Стоп, — сказала я резко. — Остановитесь оба.
Никто не остановился.
Марк рванулся вперёд, схватил Альберта за ворот рубашки — а потом вдруг отпустил его так же резко и повернулся ко мне.
Я не успела даже вдохнуть.
Он оказался рядом мгновенно — слишком близко, слишком горячо, слишком весь из напряжения, злости и этой своей ужасной, живой прямоты.
— Марк, не…
Но он уже положил ладони мне на лицо.
Совсем не так, как Альберт.
Не осторожно. Не вопросом. Не как человек, который боится испугать.
А как тот, кто слишком долго держался на краю и наконец сорвался.
Он поцеловал меня жадно, горячо, почти яростно.
В этом поцелуе не было ни капли той тихой бережности, с которой меня только что целовал Альберт. Здесь было другое: ревность, голод, мужская прямота, собственническое “посмотри на меня”, “почувствуй меня”, “не делай вид, что ничего не происходит”.