Он не трогал меня сначала.
И я знала почему.
Потому что весь день был слишком насыщен чужими прикосновениями: взглядами, словами, давлением, проверками.
И теперь он, как всегда, чувствовал ту границу, после которой близость становится не утешением, а ещё одной нагрузкой.
И именно поэтому снова первой потянулась я.
Просто взяла его под руку.
Ничего громкого.
Ничего театрального.
Но он тут же повернул голову и посмотрел на меня так, будто это движение стоило ему больше, чем весь ужин.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Опять?
— Просто мне очень нравится, когда ты сама выбираешь быть ближе.
Я отвела взгляд к воде.
— После такого дня, наверное, было бы странно идти от тебя отдельно.
— После такого дня, — тихо сказал он, — мне вообще многое кажется странным. Например, то, что ты до сих пор не сбежала от меня куда-нибудь в спокойную жизнь с нормальными людьми.
Я усмехнулась.
— А разве есть спокойная жизнь с нормальными людьми?
— Нет.
— Тогда вопрос снимается.
Он тоже усмехнулся.
Но не весело.
Скорее с той глубокой, мужской теплотой, которая всегда появлялась у него, когда он слышал во мне не просто ответ, а знак: я всё ещё здесь.
Мы шли ещё несколько минут молча.
Потом он вдруг сказал:
— Знаешь, что самое страшное во всём этом?
Я чуть подняла голову.
— Что?
Он не смотрел на меня. Смотрел вперёд.
— Что сегодня, пока ты говорила с мамой, а потом сидела у декана, я несколько раз поймал себя на мысли не “как всё исправить”, а “какой будет наша жизнь, если мы это выдержим”.
У меня даже шаг на секунду сбился.
Потому что вот этого я не ожидала.
Не сегодня.
Не после всего.
— И? — спросила я тихо.
Теперь он посмотрел.
Прямо.
И его взгляд был слишком серьёзным для вечерней прогулки после тяжёлого дня.
— И меня это испугало сильнее всего.
— Почему?
Он чуть улыбнулся.
Совсем уголком губ.
— Потому что это уже не про влюблённость, Алиса. Не про “хочу тебя видеть”, не про “не могу перестать о тебе думать”, не про “ты мне нравишься”. Это уже про то, что мой мозг, видимо, окончательно предал меня и начал планировать жизнь с тобой как нечто реальное.
Я остановилась.
Он тоже.
Вечерний свет упал на его лицо так мягко, что на секунду всё снова стало слишком красивым для реальности.
— Альберт…
— Я знаю, — сказал он. — Знаю, что это тяжёлые слова. Знаю, что после такого дня, наверное, не самое гуманное время ими разбрасываться. Но я не разбрасываюсь. Я просто… — он выдохнул, — я сегодня слишком ясно увидел, что не думаю о тебе как о девушке “на сейчас”. Я думаю о тебе как о женщине, с которой хочу выстоять всё остальное.
Вот после этого у меня по-настоящему перехватило дыхание.
Не романтически.
Глубже.
Потому что что-то внутри, самое осторожное, самое недоверчивое, самое одинокое, вдруг услышало именно то, чего боялось хотеть.
Я молчала слишком долго.
Он это понял.
И тут же смягчил голос:
— Не отвечай сейчас. Я не жду, что ты после такого дня встанешь тут посреди набережной и начнёшь рассказывать о совместной старости и занавесках.
Я невольно фыркнула.
— Спасибо. Очень великодушно.