Вот за это я его и любила.
Он никогда не успокаивал меня красивыми глупостями.
Он умел говорить так, чтобы правда не становилась мягче, но рядом с ней всё же можно было жить.
— Я всё думаю о ней, — сказала я после паузы. — И знаешь, что самое неприятное?
— Что?
— Я не могу её ненавидеть по-настоящему.
Он смотрел на меня внимательно.
Очень.
— Потому что понимаешь её?
— Да. И это раздражает ещё сильнее. Было бы легче, если бы она была просто злой богатой женщиной, которая презирает бедных девушек. Но она не такая. Она сложнее. Умнее. Больнее. И от этого всё только тяжелее.
Он опустил взгляд в чашку.
Потом сказал:
— Я не хочу, чтобы ты заставляла себя её понимать слишком сильно, если от этого тебе хуже.
— Но я и правда понимаю. Она боится не меня. Она боится того, что рядом со мной ты станешь неуправляемым для её системы.
Он чуть усмехнулся.
— Неуправляемым я стал уже давно.
— Нет, — сказала я тихо. — Ты просто научился очень красиво выглядеть управляемым.
Он посмотрел на меня с тем особенным выражением, которое у него бывает, когда его одновременно и удивили, и попали точно в нерв.
— Вот иногда, — сказал он, — я не понимаю, как ты вообще оказалась в моём мире. А потом ты говоришь что-нибудь такое, и я думаю: может, это мой мир случайно слишком долго был без тебя.
Я отвела взгляд.
Слишком быстро.
Потому что если бы не отвела, это закончилось бы не разговором.
Принесли горячее.
Что-то мясное ему, что-то с рыбой мне, овощи, соус, ещё хлеб.
Он снова дождался, пока я начну есть.
И только потом продолжил, уже чуть тише:
— Ты жалеешь, что пошла к ней утром?
Я жевала медленно, потому что вопрос был не из тех, на которые можно ответить сразу.
— Нет, — сказала я наконец. — Боюсь — да. Устала — да. Но не жалею.
— Почему?
— Потому что если бы не пошла, сегодня в кабинете у декана я всё время чувствовала бы себя объектом чьей-то игры. А так… — я вздохнула, — а так я хотя бы сама вошла в эту историю как человек, а не как девочка, которую сейчас будут защищать мальчики и ругать взрослые.
Новый уровень откровений
Из кафе мы вышли не сразу.
Сначала ещё сидели, будто оба понимали: стоит подняться из-за стола — и день снова начнёт двигаться дальше, снова потребует решений, реакций, взрослости. А здесь, в тёплом свете, среди пустеющих чашек и десерта, который мы доедали одной ложкой, можно было ещё немного притвориться, что мир снаружи подождёт.
Но мир, конечно, не ждал.
Поэтому в какой-то момент Альберт просто подозвал официанта, расплатился, помог мне встать, и мы вышли в вечер, уже почти ночной.
Воздух стал другим.
Глубже. Холоднее. Тише.
Парк за рекой почти потемнел, только дорожки ещё держали редкие фонари. Машин стало меньше. Людей тоже. Город будто сжал плечи и перестал шуметь лишним.
— Поедем домой? — спросил он.
Я не ответила сразу.
Смотрела на воду, на редкие отражения света, на собственное дыхание в холодном воздухе.
Потом тихо сказала:
— Давай немного пройдёмся.
Он кивнул так, будто именно этого и ждал.
Мы пошли вдоль набережной медленно, без цели. Просто потому, что обоим ещё нужно было это время между днём и ночью. Время, когда уже отболело самое острое, но ещё не начался следующий виток событий.