Я села напротив Альберта и впервые за всё это бесконечное утро, день и вечер поняла, насколько у меня устали глаза.
Будто я всё время слишком пристально смотрела в чужие лица, в чужие ходы, в чужие слова, чтобы вовремя заметить, откуда снова прилетит удар.
А здесь ничего не прилетало.
Пока что.
Официант поставил на стол чайник с чаем, две чашки, хлебную корзинку и ушёл.
Мы оба молчали несколько секунд.
Не потому, что нечего было сказать.
Наоборот.
Потому что после такого дня слова нужно было почти вытаскивать из себя бережно, чтобы они не оказались либо слишком тяжёлыми, либо слишком небрежными.
Альберт налил мне чай первым.
Я смотрела, как поднимается пар, как его длинные пальцы придерживают крышку чайника, как он делает это спокойно, почти по-домашнему, и вдруг поймала себя на совершенно невозможной мысли:
мне хочется запомнить это.
Не кабинет.
Не скандал.
Не Дарью Сергеевну.
Вот это.
Чай. Его руки. Тёплый свет. И чувство, что мы хотя бы на час спрятались от всего.
Он поднял глаза и сразу понял, что я опять слишком долго на него смотрю.
— Что? — спросил он тихо.
Я покачала головой.
— Ничего.
— Врёшь.
— Немного.
— И о чём именно твоя “немного ложь”?
Я усмехнулась.
Потом честно ответила:
— О том, что на фоне всего сегодняшнего ты выглядишь слишком… спокойно.
Он слегка приподнял бровь.
— Это плохо?
— Это подозрительно.
— Алиса, если я сейчас начну выглядеть так, как чувствую себя на самом деле, ты испортишь себе ужин.
Я тихо выдохнула.
Потому что это было опять в его стиле — сказать правду без пафоса, и от этого она врезалась куда сильнее.
— А как ты себя чувствуешь на самом деле? — спросила я.
Он отвёл взгляд к окну, потом снова ко мне.
— Как человек, который целый день хочет одновременно обнять тебя, забрать подальше ото всех и очень спокойно объяснить нескольким людям, что больше так делать не стоит.
— Очень спокойно?
— Максимально.
Я всё-таки засмеялась.
Вот только теперь смех вышел не нервный.
Живой.
Усталый, но живой.
Нам принесли суп.
Густой, горячий, с зеленью и хрустящими тостами. От него пахло так хорошо, что желудок болезненно напомнил о себе сразу.
— Господи, — пробормотала я. — Кажется, я весь день нормально не ела.
— Я заметил.
— Ты всё замечаешь.
— Да.
— Это пугает.
— Это удобно.
Я взяла ложку.
Суп оказался обжигающим, очень вкусным и почти оскорбительно уютным для такого дня.
Мы ели несколько минут молча.
И именно эта простая тишина за едой почему-то стала одной из самых интимных частей дня.
Потому что в ней не нужно было быть сильной.
Не нужно было придумывать правильный ответ.
Не нужно было защищаться.
Можно было просто есть. Согреваться. Дышать.
— Она услышала тебя, — сказал Альберт внезапно.
Я подняла глаза.
— Я знаю.
— Нет, — он чуть покачал головой. — Не так. Не “она, возможно, где-то что-то приняла к сведению”. Она именно услышала. Я видел. И я слишком хорошо её знаю, чтобы ошибиться в этом.
Я медленно поставила ложку обратно в тарелку.
— Тогда почему мне всё равно не спокойно?
Он даже не задумался.
— Потому что услышать — не значит сразу измениться.