— Для контроля? — спросила я мягко.
И вот тут между нами впервые по-настоящему сверкнуло.
Она не повысила голос.
Не оскорбилась.
Но взгляд стал острым.
— Вы думаете, я просто не могу отпустить сына?
хотя бы полчаса, где от нас никто ничего не требует
Альберт ждал в длинном коридоре у окна.
Как только увидел меня, сразу выпрямился.
Шагнул навстречу.
И остановился в полуметре, будто не хотел давить даже сейчас.
— Ну? — спросил он.
Я посмотрела на него.
На его напряжённые плечи. На пальцы, сжатые так, будто он весь этот час держал себя только на силе воли. На глаза, в которых смешалось слишком многое — тревога, ожидание, желание читать меня раньше слов.
И вдруг поняла: мне хочется просто уткнуться в него и молчать.
Но вместо этого я сказала:
— Кажется, мы с твоей матерью только что договорились не уничтожать друг друга сразу.
Он моргнул.
Потом очень тихо выдохнул.
— Это… очень много.
— Да.
— И?
Я шагнула ближе.
— И я, кажется, ещё сильнее устала. И ещё сильнее люблю тебя. И не уверена, что это нормально после таких переговоров.
Вот после этого он всё-таки не выдержал.
Притянул меня к себе.
Не грубо.
Не жадно.
Но так крепко, как будто весь этот час внутри него шла своя война, и только сейчас он наконец получил право снова дышать.
Я уткнулась ему в плечо.
И именно там, в этом коридоре, после двух встреч с его матерью и одного похода к декану, поняла очень простую вещь:
иногда любовь — это не цветы и обещания.
Иногда любовь — это когда ты выходишь живой из сложнейшего разговора, а тебя у окна ждёт человек, ради которого ты вообще в этот разговор вошла.
Мы ещё несколько секунд стояли в коридоре.
Я — прижавшись к нему лбом в плечо. Он — обнимая меня так, будто не имел права сделать это раньше и теперь наверстывал хотя бы тишиной рук.
За дверями кабинета всё ещё оставалась его мать. В воздухе ещё висел след разговора. В голове у меня всё ещё перекатывались её слова, мои ответы, её взгляд у окна, эта странная, почти невозможная пауза между “я не принимаю тебя” и “я больше не буду тебя добивать”.
Но рядом с Альбертом всё это уже не резало так остро.
Он чуть отстранился, заглянул мне в лицо и спросил тихо:
— Ты держишься?
— На очень тонкой нитке.
— Хорошо, — так же тихо сказал он. — Значит, срочно будем чинить нитку едой и воздухом.
Я слабо улыбнулась.
— Очень романтично.
— Я сегодня вообще предельно практичен.
Мы вышли на улицу.
Вечер уже начинал опускаться на город — не резко, а как-то мягко, осторожно. Свет стал теплее, длиннее. В окнах соседних зданий зажигались первые отражения. День был таким длинным, что казалось, будто в нём прожили не утро и день, а целую неделю.
У крыльца уже ждала машина.
Водитель вышел из неё сразу, но Альберт, к моему удивлению, не открыл дверь и не предложил мне сесть.
Вместо этого он достал телефон, коротко сказал что-то водителю, потом повернулся ко мне:
— Я отправилю машину домой.
— Что?
— Нас он подбросит только до парка. А дальше мы пойдём пешком.
Я моргнула.
— Пешком?
— Да.
— Ты не устал сегодня быть загадочным и немного подозрительно идеальным мужчиной?