Потому что, как только первая волна облегчения схлынула, в голову пришла следующая мысль.
Слишком важная.
Слишком странная.
— Подождите, — сказала я вдруг. — Если бы Дарья Сергеевна действительно хотела утопить меня любой ценой сегодня … она ведь могла бы сделать это жёстче.
Трое сразу посмотрели на меня.
— Да, — сказал Альберт после короткой паузы. — Могла.
— Намного жёстче, — добавил Марк уже серьёзно. — Даже по тому, что мы успели увидеть ночью.
Я медленно перевела взгляд с одного на другого.
— Но не сделала.
Мари скрестила руки на груди.
— Потому что утренний разговор оказал свое действие.
— Думаешь? — спросила я.
— Не думаю. Вижу, — сказала она. — Если бы она после вашего разговора захотела дожать, сегодня в кабинете лежали бы не полуживые скрины и анонимки, а гора дополнительных “подтверждений”, свидетелей, косых бумажек, старых эпизодов и чего-нибудь ещё мерзкого. Но этого не было.
Марк коротко кивнул.
— Она не отменила удар, — сказал он. — Но, похоже, не усилила его там, где ещё утром могла бы.
Я посмотрела на Альберта.
Он молчал.
И вот это его молчание оказалось важнее всех слов.
Потому что он знал её лучше нас.
Лучше всех.
— Альберт?
Новая встреча с ней — иногда место — это уже часть разговора
Мы поехали к ней в тот же день.
Не сразу.
Сначала был ещё короткий, рваный кусок реальности между академией и новой встречей: звонки, сообщения, молчание, кофе, который никто толком не допил, и то особенное чувство, когда понимаешь — день ещё не закончен, он просто сменил декорации.
В этот раз Дарья Сергеевна назначила встречу не дома.
И это уже было знаком.
Не у себя на территории. Не в своей идеальной гостиной. Не под взглядом охраны и дорогих стен.
Она ждала нас в своём старом офисе — не основном, а том, где, как объяснил Альберт по дороге, она начинала когда-то сама. Небольшое здание из тёмного стекла и бетона, почти пустое к вечеру, с двумя этажами, без вылизанной роскоши, но с тем редким ощущением, что здесь когда-то работали, а не только производили впечатление.
— Это важно? — спросила я в машине.
Альберт кивнул.
— Да.
— Почему?
Он посмотрел в окно, потом на меня.
— Потому что сюда она обычно приходит не как моя мать. А как женщина, которая всё строила сама.
Это я запомнила.
Очень.
Потому что иногда место — это уже часть разговора.
Мы вошли вдвоём, но в кабинет к ней я зашла одна.
Это решение она даже не объясняла.
Просто посмотрела на нас обоих и сказала:
— С Альбертом я поговорю отдельно. Сначала — с вами.
И на этот раз я не спорила.
Потому что уже чувствовала: да, это другой разговор.
Не утренний поединок.
Что-то глубже.
Кабинет был просторный, но почти аскетичный. Большой стол. Высокие стеллажи с папками. Два кресла у окна. На подоконнике — всего одно растение в тёмном горшке, чуть вытянувшееся к свету. Никаких фотографий семьи. Никаких украшений. Никаких лишних деталей.
Только работа.
Только сила.
Только контроль.
Дарья Сергеевна стояла у окна, когда я вошла.
Не сидела.
Не делала вид, что ждала спокойно.
Она смотрела на город, на ранний вечер, на стекло соседнего здания, где отражалось небо, и от этого казалась не просто красивой — опасной, как женщина, которая слишком давно привыкла держать весь мир за горло.