Я покачал головой.
— Это тоже может привлечь слишком много внимания. Нам нужны глаза. Много глаз и тихие отчёты.
И в этот момент подал голос один из охранников, тот самый, что был с нами с самого начала:
— Об угоне фургона заявление уже поступило, только что.
Мы все посмотрели на него.
— Совсем недавно, — продолжил он. — В полицию заявили о пропаже. Фургон уже нашли. Без номеров.
Предатель среди нас
Альберт
Мы оставили Марка и Мари наедине.
Им было о чём поговорить — после аварии, после операции, после её слёз, после его тяжёлого пробуждения. И я вдруг с неожиданной ясностью понял, насколько сильно успел к ним привязаться.
Марк был моим другом давно. Это не обсуждалось. А Мари… Мари вошла в нашу жизнь так легко, так естественно, будто всегда должна была в ней быть. И теперь уже было невозможно представить нашу странную, шумную, вечно попадающую в передряги компанию без неё.
Я был благодарен им обоим. И именно поэтому сейчас хотелось вытащить из этого ада сразу всех.
Но Алиса всё ещё была неизвестно где.
И это перечёркивало всё остальное.
Почти всё, что мы успели озвучить ночью, полиция уже проверила. Настолько, насколько могла и хотела шевелиться без официального шума. Охранник матери действительно устроился стажёром в полицию — не для легенды, а по-настоящему. Чтобы получить доступ, право задавать вопросы и возможность постоянно мелькать рядом с хозяином украденного фургона.
И, как ни странно, первый день сработал хорошо.
Он прекрасно отыграл свою роль. Позвонил нам позже и в красках пересказал, как жаловался на нашу семью, на несправедливость, на то, что мы, богатые, ломаем судьбы обычных людей и меряем окружающих только кошельками. Говорил, что его выкинули, что он остался без денег, что ему плевать уже на чужую верность, потому что за свою верность он не получил ничего, кроме пинка.
И я не мог не признать: играл он блестяще.
Вообще, хорошие люди окружали мою мать. Надёжные. Умные. Готовые идти до конца.
Мать весь день почти не выпускала телефон из рук. Отправляла людей по городу, поднимала записи с камер, звонила, договаривалась, давила, уговаривала, подключала старые связи и новые долги.
Я тоже не мог сидеть в больнице.
Меня физически ломало от бездействия.
Поэтому я поехал на ближайшую к месту аварии точку, где можно было поднять архив камер. Несколько часов подряд отсматривал записи с семи камер наблюдения. Глаза горели. Голова гудела. Чужие машины, люди, перекрёстки, углы, фонари — всё сливалось в какую-то бесконечную ленту, в которой мне нужно было найти иглу, а не сойти с ума.
И именно тогда я впервые по-настоящему почувствовал, насколько многое в этом мире решают деньги.
Не ум. Не правда. Не справедливость.
Деньги.
Только за эти сутки я, кажется, слил на “ускорение процессов” не меньше миллиона. И только поэтому архивы открывались быстрее. Только поэтому записи вдруг находились, сотрудники становились сговорчивее, а камеры начинали “чудом” смотреть именно туда, куда раньше никто не хотел заглядывать.
Я ловил себя на мысли, что обычный человек в такой ситуации просто захлебнулся бы в безвыходности, от собственного бессилия.